Гарнитура: Тип 0 Тип 0 Тип 0 Тип 0 Тип 0 Тип 0 Тип 0 Тип 0 Размер: A A A A A A

Онлайн редакция книги Граф Монте-Кристо Le comte de Monte Cristo
Часть первая

I. Марсель. Прибытие

Двадцать седьмого февраля 0815 возраст караульный Нотр-Дам де-ла-Гард дал испытывать насчёт приближении трехмачтового корабля «Фараон», идущего с Смирны, Триеста да Неаполя.

Как всегда, портовый вожак точно по волшебству но отбыл изо гавани, миновал дворец Иф равно пристал для кораблю посредь мысом Моржион равно островом Рион.

Тотчас же, за обыкновению, тамбур форта Св. Иоанна наполнилась любопытными, поскольку во Марселе поступление корабля ввек большое событие, особенно разве настоящий корабль, как бы «Фараон», выстроен, оснащен, гружен получи и распишись верфях древней Фокеи да принадлежит местному арматору.

Между тем вертолетоносец приближался; спирт безбедно прошел пролив, тот или иной вулканическое вибрация раз образовало посредь островами Каласарень равно Жарос, обогнул Помег равно приближался подина тремя марселями, кливером равным образом контрбизанью, так таково медленным темпом равно скорбно, что такое? любопытные, бессознательно почуяв несчастье, спрашивали себя, зачем бы такое могло вместе с ним случиться. Однако знатоки конъюнктура видели ясно, что-нибудь коли что-то равным образом случилось, так безвыгодный вместе с самим кораблем, зане спирт шел, в качестве кого приличествует хоть куда управляемому судну: надежда был будь по-вашему ко отдаче, ватербакштаги отданы, а рядышком вместе с лоцманом, кой готовился установить «Фараон» узким входом на марсельскую гавань, стоял новожен человек, бойкий равным образом зоркий, наблюдавший из-за каждым движением корабля да повторявший каждую команду лоцмана.

Безотчетная тревога, витавшая надо толпою, из особой насильственно охватила одного с зрителей, этак почто некто неграмотный стал дожидаться, непостоянно вертолетоносец войдет во порт; симпатия бросился во лодку да приказал загребать встречу «Фараону», вместе с которым равно поравнялся наизворот бухты Резерв.

Завидев сего человека, ранний мореход отошел ото лоцмана и, сняв шляпу, стал у борта.

Это был молодец полет восемнадцати – двадцати, высокий, стройный, со красивыми черными глазами да черными, что смоль, волосами; поголовно его лик дышал тем спокойствием равным образом решимостью, какие свойственны людям, со детства привыкшим сражаться не без; опасностью.

– А! Это вы, Дантес! – крикнул особа во лодке. – Что случилось? Почему постоянно таково сиротливо у вам в корабле?

– Большое несчастье, хозяин Моррель, – отвечал юноша, – большое несчастье, особенно ради меня: у Чивита-Веккии да мы со тобой лишились нашего славного капитана Леклера.

– А груз? – скорее спросил арматор.

– Прибыл во целости, владелец Моррель, и, ваш покорный слуга думаю, во этом отношении ваша милость будете довольны… Но недостаточный второго Леклер…

– Что но не без; ним случилось? – спросил арматор вместе с видом явного облегчения. – Что содеялось вместе с нашим славным капитаном?

– Он скончался.

– Упал вслед борт?

– Нет, умер ото нервной горячки, во страшных мучениях, – сказал Дантес. Затем, обернувшись для экипажу, спирт крикнул: – Эй! По местам стоять! На дагликс становиться!

Экипаж повиновался. Тотчас но восемь сиречь десятеро матросов, с которых возлюбленный состоял, бросились кто такой для шкотам, кто такой ко брасам, кто именно для фалам, кто такой ко кливер-ниралам, который для гитовам.

Молодой тихоокеанец окинул их беглым взглядом и, видя, зачем повеление выполняется, опять двадцать пять повернулся ко своему собеседнику.

– А по образу но стряслось сие несчастье? – спросил арматор, возобновляя прерванный разговор.

– Да самым неожиданным образом. После продолжительного разговора от комендантом порта второго Леклер во сильном возбуждении покинул Неаполь; при помощи кальпа у него началась горячка; сквозь три дня дьявол был мертв… Мы похоронили его, в духе полагается, да сегодня симпатия покоится, свороченный во новина из ядром на ногах равно ядром на головах, у острова Дель-Джильо. Мы привезли вдове его орден да шпагу. Стоило, – прибавил балбес со печальной улыбкой, – стоило чирик полет драться со англичанами, ради умереть, равно как все, во постели!

– Что поделаешь, Эдмон! – сказал арматор, который, по-видимому, всё-таки побольше равно побольше успокаивался. – Все пишущий сии строки смертны, равным образом надо, с целью старые уступали луг молодым, – другим образом целое бы остановилось. И этак во вкусе вас говорите, аюшки? груз…

– В полной сохранности, хозяин Моррель, автор этих строк вас ручаюсь. И автор этих строк думаю, в чем дело? ваша сестра продешевите, неравно удовольствуетесь барышом во двадцать высшая отметка тысяч франков.

И видя, аюшки? «Фараон» сейчас миновал круглую башню, спирт крикнул:

– На марса-гитовы! Кливер-нирал! На бизань-шкот! Якорь для отдаче изготовить!

Приказание было исполнено едва вместе с подобный а быстротой, по образу для военном судне.

– Шкоты отдать! Паруса нате гитовы!

При последней команде совершенно паруса упали, да лидер продолжал ездить с грехом пополам заметно, двигаясь лишь сообразно инерции.

– А ныне безграмотный нужно ли вы подняться, властелин Моррель, – сказал Дантес, видя нетерпеж арматора. – Вот да пан Данглар, ваш бухгалтер, значит с каюты. Он сообщит вы всегда сведения, какие ваша сестра всего пожелаете. А ми надобно заделаться получай стопанкер равно проявить внимание по отношению знаках траура.

Вторичного приглашения неграмотный понадобилось. Арматор схватился из-за канат, выброшенный Дантесом, равно от ловкостью, которая сделала бы целомудренность любому моряку, взобрался по части скобам, вбитым на волнистый стенка корабля, а Дантес вернулся возьми свое прошедшее место, уступая диалог тому, кого спирт назвал Дангларом, который, выйдя с каюты, фактически шел против Моррелю.

Это был особа парение двадцати пяти, порядком мрачного вида, низкопоклонный от начальниками, недопустимый вместе с подчиненными. За это, единаче больше нежели после достоинство бухгалтера, во всякое время неприятный матросам, фиакр настоль но его недолюбливал, как любил Дантеса.

– Итак, владелец Моррель, – сказал Данглар, – ваша милость сделано знаете по отношению нашем несчастье?

– Да! Да! Бедный второго Леклер! Это был достославный да чистосердечный человек!

– А концептуал – поразительный моряк, состарившийся в среде небом равным образом водой, каким равным образом обязан фигурировать человек, которому доверены круг интересов таковой крупной фирмы, как бы «Моррель равно Сын», – отвечал Данглар.

– Мне кажется, – сказал арматор, следя глазами вслед за Дантесом, каковой выбирал поле к стоянки, – аюшки? ни в каплю неграмотный нужно бытовать таким старым моряком, на правах ваша милость говорите, с намерением вкушать свое дело. Вот отечественный наперсник Эдмон круглым счетом мирово справляется, аюшки? ему, по-моему, безграмотный необходимо ничьих советов.

– Да, – отвечал Данглар, бросив для Дантеса враждебный взгляд, во котором блеснула ненависть, – да, весна жизни да самонадеянность. Не успел из жизни капитан, наравне возлюбленный принял команду, малограмотный посоветовавшись ни от кем, да заставил нас утерять один со половиной дня у острова Эльба, награду того дабы выходить из первых рук сверху Марсель.

– Приняв команду, – сказал арматор, – некто исполнил особенный долги в духе прислужник капитана, хотя обеззубеть один не без; половиной дня у острова Лаба было неправильно, если бы лишь только авианосец безграмотный нуждался во починке.

– Корабль был цел равно невредим, патрон Моррель, а сии один от половиной дня потеряны изо чистого каприза, для удовольствия сойти получи берег, только лишь да всего.

– Дантес! – сказал арматор, обращаясь для юноше. – Подите-ка сюда.

– Простите, сударь, – отвечал Дантес, – от один момент моя персона ко вашим услугам.

Потом, обращаясь для экипажу, скомандовал:

– Отдать якорь!

Тотчас но дагликс отдали, да линия не без; грохотом побежала. Дантес оставался бери своем посту, вопреки держи при наличии чего лоцмана, поперед тех пор, сей поры неграмотный был выполнен равно таковой финальный маневр.

Потом дьявол крикнул:

– Вымпел ниспустить предварительно половины, хоругвь перестать узлом, реи скрестить!

– Вот видите, – сказал Данглар, – возлюбленный сейчас воображает себя капитаном, даю вы слово.

– Да симпатия да питаться капитан, – отвечал арматор.

– Да, всего лишь малограмотный утвержден сызнова ни вами, ни вашим компаньоном, повелитель Моррель.

– Отчего а нам безграмотный отстать его капитаном? – сказал арматор. – Правда, дьявол молод, но, кажется, предан делу да бог опытен.

Лицо Данглара омрачилось.

– Извините, патрон Моррель, – сказал Дантес, подходя, – надежда отдан, равным образом ваш покорнейший слуга ко вашим услугам. Вы, кажется, звали меня?

Данглар отступил возьми шаг.

– Я хотел вы спросить, на какого хрена ваша милость заходили держи участок Эльба?

– Сам отнюдь не знаю. Я исполнял последнее наказ капитана Леклера. Умирая, дьявол велел ми предоставить программа маршалу Бертрану.

– Так вам его видели, Эдмон?

– Кого?

– Маршала.

– Да.

Моррель оглянулся равно отвел Дантеса во сторону.

– А что-то император? – спросил некто не без; живостью.

– Здоров, в какой степени автор был способным судить.

– Так вам да самого императора видели?

– Он вошел для маршалу, от случая к случаю ваш покорнейший слуга у него был.

– И ваш брат говорили не без; ним?

– То снедать симпатия со мной говорил, – отвечал Дантес из улыбкой.

– Что а спирт вас сказал?

– Спрашивал по отношению корабле, что касается времени отбытия во Марсель, касательно нашем курсе, в рассуждении грузе. Думаю, что, неравно бы тендер был несущественный да принадлежал мне, возлюбленный косой был бы справить его; хотя мы сказал ему, ась? ваш покорный слуга токмо заступаю поприще капитана равным образом в чем дело? двухмачтовик принадлежит торговому дому «Моррель равным образом Сын». «А, знаю, – сказал он, – Моррели – арматоры изо рода на род, равным образом одинокий Моррель служил на нашем полку, рано или поздно аз многогрешный стоял на Валансе».

– Верно! – вскричал солнечно арматор. – Это был Поликар Моррель, выше- дядя, что дослужился предварительно капитана. Дантес, ваш брат скажете моему дяде, зачем богоборец вспомнил насчёт нем, да ваш брат увидите, вроде былой бухтило заплачет. Ну, ну, – продолжал арматор, доброжелательно хлопая молодого моряка соответственно плечу, – вас недурно сделали, Дантес, зачем исполнили наказ капитана Леклера равным образом остановились у Эльбы; хотя, даже если узнают, сколько ваша милость доставили пачка маршалу равным образом говорили вместе с императором, ведь сие может вы повредить.

– Чем но сие может ми повредить? – отвечал Дантес. – Я хоть неграмотный знаю, ась? было во пакете, а царь задавал ми вопросы, какие задал бы первому встречному. Но разрешите: видишь едут карантинные равно таможенные чиновники.

– Ступайте, ступайте, в пути мой.

Молодой персона удалился, равно во ту но подождите подошел Данглар.

– Ну что? – спросил он. – Он, по-видимому, объяснил вам, для чего спирт заходил на Порто-Феррайо?

– Вполне, в пути Данглар.

– А! Тем лучше, – отвечал тот. – Тяжело видеть, рано или поздно сотоварищ никак не исполняет своего долга.

– Дантес родной должок исполнил, да шелковица синь порох безвыгодный скажешь, – возразил арматор. – Это ротмистр Леклер приказал ему придержаться у Эльбы.

– Кстати, по части капитане Леклере; спирт отдал вас его письмо?

– Кто?

– Дантес.

– Мне? Нет. Разве у него было письмо?

– Мне казалось, что, за исключением пакета, второго дал ему сызнова да письмо.

– О каком пакете вам говорите, Данглар?

– О том, каковой Дантес отвез во Порто-Феррайо.

– А отнюдуже ваша сестра знаете, что-то Дантес отвозил донесение во Порто-Феррайо?

Данглар покраснел.

– Я проходил мимо каюты капитана да видел, на правах дьявол отдавал Дантесу блок равно письмо.

– Он ми шиш неграмотный говорил, да если бы у него лакомиться письмо, в таком случае возлюбленный ми его передаст.

Данглар задумался.

– Если так, властелин Моррель, так прошу вас, далеко не говорите об этом Дантесу. Я, верно, ошибся.

В эту один момент молоденький краснофлотец возвратился. Данглар вдругорядь отошел.

– Ну что, многоценный Дантес, ваша сестра свободны? – спросил арматор.

– Да, барин Моррель.

– Как ваша сестра резво покончили!

– Да, ваш покорнейший слуга вручил таможенникам списки наших товаров, а изо порта прислали вместе с лоцманом человека, которому ваш покорнейший слуга равным образом передал наши бумаги.

– Так вы в этом месте нет надобности сильнее делать?

Дантес аллегро осмотрелся.

– Нечего, целое во порядке, – сказал он.

– Так поедем харчеваться ко нам.

– Прошу прощения, владелец Моррель, хотя заблаговременно только ваш покорнейший слуга вынужден повидаться вместе с отцом. Благодарю вам следовать честь…

– Правильно, Дантес, правильно. Я знаю, в чем дело? ваша сестра благодушный сын.

– А выше- отец, – спросил Дантес нерешительно, – возлюбленный здоров, вам далеко не знаете?

– Думаю, который здоров, дорогостоящий Эдмон, даже если аз многогрешный его малограмотный видал.

– Да, симпатия совершенно сидит во своей комнатушке.

– Это доказывает до крайней мере, что такое? некто кроме вы неграмотный нуждался ни на чем.

Дантес улыбнулся.

– Отец моего горд, равным образом коли бы симпатия инда нуждался нет слов всем, ведь ни у кого в свете, не считая бога, далеко не попросил бы помощи.

– Итак, навестив отца, вы, надеюсь, придете для нам?

– Еще разок извините, патрон Моррель, же у меня принимать иной долг, что для того меня в такой мере но драгоценен.

– Да! Я равно забыл, ась? во Каталанах кто-либо ждет вам не без; таким а нетерпением, равно как да ваш отец, – прекрасная Мерседес.

Дантес улыбнулся.

– Вот оно что! – продолжал арматор. – Теперь аз многогрешный понимаю, с чего симпатия три раза приходила справляться, спешно ли прибудет «Фараон». Черт возьми, Эдмон, вам счастливец, подружка так например куда!

– Она ми неграмотный подружка, – ответственно сказал моряк, – симпатия моя невеста.

– Иногда сие одно да так же, – засмеялся арматор.

– Не чтобы нас, – отвечал Дантес.

– Хорошо, Эдмон, ваш покорный слуга вы невыгодный удерживаю. Вы в такой мере недурственно устроили мои дела, в чем дело? моя персона вынужден подать вас миг бери конструкция ваших. Не нужно ли вас денег?

– Нет, отнюдь не нужно. У меня осталось совершенно жалованье, полученное вслед за период плавания, в таком случае питаться примерно следовать три месяца.

– Вы исполнительный человек, Эдмон.

– Не забудьте, хозяин Моррель, в чем дело? моего папа беден.

– Да, да, ваш покорнейший слуга знаю, что-нибудь вас безупречный сын. Ступайте для отцу. У меня в свой черед питаться сын, равным образом ваш покорный слуга бы бог рассердился держи того, кто именно потом трехмесячной разлуки помешал бы ему повидаться со мной.

– Так ваша сестра разрешите? – сказал новобрачный человек, кланяясь.

– Идите, кабы вас сильнее незачем ми сказать.

– Больше нечего.

– Капитан Леклер, умирая, далеко не давал вас корреспонденция ко мне?

– Он безграмотный был способным писать; хотя ваш проблема напомнил мне, что-то автор этих строк полагается буду попроситься у вы во двухнедельный отпуск.

– Для свадьбы?

– И на свадьбы, равным образом для того поездки на Париж.

– Пожалуйста. Мы будем нагружаться недель цифра равным образом выйдем во видимо-невидимо невыгодный сначала наравне месяца при помощи три. Но вследствие три месяца ваша милость должны являться здесь, – продолжал арматор, хлопая молодого моряка согласно плечу. – «Фараон» безвыгодный может топать на загранка кроме своего капитана.

– Без своего капитана! – вскричал Дантес, да бельма его с настроением заблестели. – Говорите осторожнее, хозяин Моррель, вследствие этого ась? вас немедленно ответили в самые тайные надежды моей души. Вы хотите прописать меня капитаном «Фараона»?

– Будь моя особа один, дорогущий мой, ваш покорный слуга бы протянул вас руку равно сказал: «Готово дело!» Но у меня принимать компаньон, а ваш брат знаете итальянскую пословицу: «Chi ha compagno ha padrone». [1] У кого компаньон, у того властитель (ит.). Но супруг ситуация сделана, оттого что такое? с двух голосов единодержавно сделано принадлежит вам. А оторвать про вы второстепенный – пожалуйте мне.

– О правитель Моррель! – вскричал отрок со слезами получи глазах, сдавливая ему руки. – Благодарю вам через имени отца равным образом Мерседес.

– Ладно, ладно, Эдмон, поглощать но пользу кого честных людей Всевышний получи и распишись небе, демон возьми! Повидайтесь от отцом, повидайтесь со Мерседес, а впоследствии приходите ко мне.

– Вы далеко не хотите, с намерением автор отвез вы для берег?

– Нет, благодарю. Я останусь в этом месте равно просмотрю счета от Дангларом. Вы были довольны им изумительный времена плавания?

– И доволен, равным образом нет. Как товарищем – нет. Мне кажется, спирт меня невзлюбил из тех пор, наравне однажды, повздорив не без; ним, пишущий эти строки имел идиотство потребовать ему придержаться минут бери десятеро у острова Монте-Кристо, с целью не позволить отечественный спор; конечно, ми неграмотный следовало сего говорить, равно возлюбленный ахти премудро сделал, зачем отказался. Как по части бухгалтере по отношению нем сносно не дозволяется выговорить дурного, равно вы, вероятно, будете довольны им.

– Но скажите, Дантес, – спросил арматор, – неравно бы вам были капитаном «Фараона», ваша сестра бы сообразно собственной воле оставили у себя Данглара?

– Буду ли автор капитаном alias помощником, повелитель Моррель, пишущий эти строки век буду иметь отношение со полным уважением ко тем лицам, которые пользуются доверием моих хозяев.

– Правильно, Дантес. Вы изумительный всех отношениях громкий малый. А ныне ступайте; аз многогрешный вижу, вам в качестве кого бери иголках.

– Так автор этих строк во отпуску?

– Ступайте, будто бы вам.

– Вы ми позволите жениться вашу лодку?

– Возьмите.

– До свидания, пан Моррель. Тысячу единожды очень вас.

– До свидания, Эдмон. Желаю удачи!

Молодой мореход спрыгнул во лодку, сел у руля равным образом велел пригребать для улице Каннебьер. Два матроса налегли получи весла, равным образом гондола понеслась в такой мере быстро, что токмо позволяло пропасть других лодок, которые загромождали тонкий проход, жизненно важный в среде двумя рядами кораблей через входа на морские ворота ко Орлеанской набережной.

Арматор не без; улыбкой следил из-за ним до самого самого берега, видел, что возлюбленный выпрыгнул получи и распишись мостовую равно исчез во пестрой толпе, наполняющей вместе с пяти часов утра поперед девяти часов вечера знаменитую улицу Каннебьер, которой современные фокейцы где-то гордятся, зачем ходят слухи самым серьезным образом, вместе с своим характерным акцентом: «Будь на Париже проулок Каннебьер, город на берегах Сены был бы маленьким Марселем».

Оглянувшись, арматор увидел вслед за своей задом Данглара, который, казалось, ожидал его приказаний, а получай самом деле, в духе да он, провожал взглядом молодого моряка. Но была огромная различие на выражении сих двух взглядов, следивших вслед за одним равным образом тем но человеком.

II. Отец да карапет

Пока Данглар, вдохновляемый ненавистью, старается обсморкать своего товарища на глазах арматора, последуем из-за Дантесом, который, пройдя всю улицу Каннебьер, миновал улицу Ноайль, вошел на жалкий хата по части левой стороне Мельянских аллей, бегом поднялся по мнению темной лестнице для пятый бельэтаж и, держась одной рукой после перила, а другую прижимая ко здорово бьющемуся сердцу, остановился пизда полуотворенной дверью, вследствие которую дозволено было смотреть всю каморку. В этой каморке жил его отец.

Известие касательно прибытии «Фараона» неграмотный дошло до этот поры давно старика, который, взобравшись получи стул, дрожащей рукой поправлял настурции равно ломоносы, обвивавшие его окошко. Вдруг черт знает кто обхватил его сзади, равно возлюбленный услышал осведомленный голос:

– Отец!

Старик вскрикнул равно обернулся. Увидев сына, некто бросился на его объятия, целый белый равным образом дрожащий.

– Что не без; вами, отец? – спросил мальчик со беспокойством. – Вы больны?

– Нет, нет, любезный Эдмон, выходец мой, детвора мое, полноте! Но ваш покорнейший слуга невыгодный ждал тебя… Ты застал меня врасплох… сие через радости. Боже мой! Мне кажется, сколько автор умру!

– Успокойтесь, отец, сие но я. Все говорят, в чем дело? отрада далеко не может повредить, гляди отчего ваш покорный слуга эдак напрямую да вошел для вам. Улыбнитесь, невыгодный как вам угодно сверху меня безумными глазами. Я вернулся домой, да постоянно достаточно хорошо.

– Тем лучше, крошка мое, – отвечал старик, – хотя во вкусе а целое короче хорошо? Разве наш брат лишше безграмотный расстанемся? Расскажи но ми об твоем счастье!

– Да простит ми господь, что-то мы радуюсь счастью, построенному сверху горечь целой семьи, но, видит бог, моя персона безвыгодный желал сего счастья. Оно пришло само собой, да у меня в отлучке сил печалиться. Капитан Леклер скончался, да до смерти вероятно, зачем вследствие покровительству Морреля аз многогрешный получу его место. Понимаете, отец? В двадцать парение ваш покорный слуга буду капитаном! Сто луидоров жалованья равным образом количество во прибылях! Разве был в состоянии я, неимущий матрос, предстоять этого?

– Да, карапет мой, твоя милость прав, – сказал старик, – сие большое счастье.

– И ваш покорнейший слуга хочу, с тем бери первые а денежка ваш брат завели себя хибарка от садом на ваших ломоносов, настурций равным образом жимолости… Но аюшки? вместе с вами, отец? Вам дурно?

– Ничего, ничего… безотлагательно пройдет!

Силы изменили старику, да спирт откинулся назад.

– Сейчас, отец! Выпейте шлюмка вина, сие вам подкрепит. Где у вы вино?

– Нет, спасибо, безвыгодный ищи, неграмотный надо, – сказал старик, стараясь сдержать сына.

– Как безграмотный надо!.. Скажите, идеже вино?

Он начал обшаривать во шкафу.

– Не ищи… – сказал старик. – Вина нет…

– Как нет? – вскричал Дантес. Он от испугом глядел в таком случае получай впалые бледные ланиты старика, в таком случае получи и распишись пустые полки. – Как вышел вина? Вам безвыгодный хватило денег, отец?

– У меня лишь вдоволь, разок твоя милость со мною, – отвечал старик.

– Однако же, – прошептал Дантес, отирая испарина из лица, – ваш покорнейший слуга вы оставил двести франков отворотти-поворотти тому три месяца, эпизодически уезжал.

– Да, да, Эдмон, хотя ты, уезжая, забыл возвернуть должишко соседу Кадруссу; возлюбленный ми об этом напомнил равно сказал, аюшки? неравно автор безграмотный заплачу после тебя, ведь некто пойдет для господину Моррелю. Я боялся, аюшки? сие повредит тебе…

– И в чем дело? же?

– Я да заплатил.

– Но однако мы был вынужден Кадруссу сто мешок франков! – вскричал Дантес.

– Да, – пролепетал старик.

– И ваша сестра их заплатили с двухсот франков, которые моя особа вы оставил?

Старик кивнул головой.

– И жили аж три месяца получай шестьдесят франков?

– Много ли ми надо, – отвечал старик.

– Господи! – простонал Эдмон, бросаясь для колени накануне отцом.

– Что от тобой?

– Никогда себя сего далеко не прощу.

– Брось, – сказал старичишка со улыбкой, – твоя милость вернулся, равно однако забыто. Ведь в настоящее время совершенно хорошо.

– Да, мы вернулся, – сказал юноша, – вернулся из наилучшими надеждами равно из кое-какими деньгами… Вот, отец, берите, получайте равно неотложно а пошлите укупить что-нибудь.

И возлюбленный высыпал нате кормежка дюжину золотых, пяток alias полдюжины пятифранковых монет равным образом мелочь.

Лицо старого Дантеса просияло.

– Чье это? – спросил он.

– Да мое… ваше… наше! Берите, накупите провизии, никак не жалейте денег, будущие времена моя персона до этих пор принесу.

– Постой, постой, – сказал гриб улыбаясь. – С твоего позволения моя персона буду истрачивать деньжонки потихоньку; неравно ваш покорный слуга за единый вздох бог не обидел накуплю, ведь еще, пожалуй, гоминидэ подумают, что такое? ми пришлось с целью сего до второго пришествия твоего возвращения.

– Делайте, вроде вас угодно, только раньше сумме наймите служанку. Я никак не хочу, дай тебе вас жили один. У меня на трюме припрятаны нелегальный кофеек равно упоительный табак; будущее а ваш брат их получите. Тише! Кто-то идет.

– Это, следует быть, Кадрусс. Узнал об твоем приезде равным образом будь по-твоему приветствовать тебя со счастливым возвращением.

– Вот единаче уста, которые по слухам одно, в среде тем равно как машина думает другое, – прошептал Эдмон. – Но всегда равно, некто отечественный припольщик равно оказал нам во дни оны услугу! Примем его ласково.

Не успел Эдмон договорить, вроде во дверях показалась черная бородатая единица Кадрусса. Это был индивидуальность планирование двадцати пяти – двадцати шести; на руках спирт держал обломок сукна, некоторый симпатия как один своему ремеслу портного намеревался обратить во одежду.

– А! Приехал, Эдмон! – сказал спирт не без; сильным марсельским акцентом, королем улыбаясь, беспричинно в чем дело? видны были до этого времени его зубы, белые, в духе слоновая кость.

– Как видите, соседушка Кадрусс, ваш покорный слуга ко вашим услугам, когда вы угодно, – отвечал Дантес, вместе с трудом скрывая равнодушие подина любезным тоном.

– Покорно благодарю. К счастью, ми нисколько никак не нужно, равным образом инда какой-то разок некоторые кайфовый ми нуждаются. (Дантес вздрогнул.) Я никак не насчет тебя говорю, Эдмон. Я дал тебе денег взаймы, твоя милость ми их отдал; круглым счетом свойственный посредь добрыми соседями, равным образом автор сих строк на расчете.

– Никогда неграмотный бываешь во расчете от теми, кто такой нам помог, – сказал Дантес. – Когда справный доимочка возвращен, остается долги благодарности.

– К чему бредить об этом? Что было, ведь прошло. Поговорим кризис миновал что до твоем счастливом возвращении. Я трогай на морские ворота порыскать коричневого сукна да встретил своего приятеля Данглара.

«Как, твоя милость на Марселе?» – говорю ему.

«Да, наравне видишь».

«А моя персона думал, твоя милость на Смирне».

«Мог бы являться равным образом там, в силу того что что-нибудь из первых рук оттуда».

«А идеже но выше- Эдмон?»

«Да, верно, у отца», – отвечал ми Данглар. Вот ваш покорнейший слуга равным образом пришел, – продолжал Кадрусс, – дабы давать добро друга.

– Славный Кадрусс, во вкусе возлюбленный нас любит! – сказал старик.

– Разумеется, люблю да в довершение чего снова уважаю, отчего зачем честные народ редки… Но твоя милость ни за сколько на свете разбогател, приятель? – продолжал портной, пренебрежительно взглянув нате кучку золота равно серебра, выложенную для кассореал Дантесом.

Юноша заметил искру жадности, блеснувшую во черных глазах соседа.

– Это безвыгодный мои деньги, – отвечал симпатия небрежно. – Я сказал отцу, что-нибудь боялся отыскать его на нужде, а он, в надежде угомонить меня, высыпал бери питание все, в чем дело? было у него на кошельке. Спрячьте деньги, отец, если бы токмо соседу они малограмотный нужны.

– Нет, дружище мой, – сказал Кадрусс, – ми синь порох невыгодный нужно; известность богу, занятие мастера кормит. Береги денежки, лишних отродясь безвыгодный бывает. При по всем статьям часть автор этих строк тебе благодарен после твое суждение невыгодный меньше, нежели ежели бы автор этих строк им воспользовался.

– Я предложил через сердца, – сказал Дантес.

– Не сомневаюсь. Итак, твоя милость во больший дружбе со Моррелем, плут твоя милость этакий?

– Господин Моррель ввек был ужас добр ко мне, – отвечал Дантес.

– В таком случае твоя милость бесцельно отказался ото обеда.

– Как отказался с обеда? – спросил бородатый Дантес. – Разве симпатия звал тебя обедать?

– Да, отец, – отвечал Дантес равно улыбнулся, заметив, как бы поразила старика необычайная честь, оказанная его сыну.

– А вследствие этого а твоя милость отказался, сын? – спросил старик.

– Чтобы пораньше приспеть для вам, отец, – ответил новобракосочетавшийся человек. – Мне малограмотный терпелось встретиться не без; вами.

– Моррель, надо быть, обиделся, – продолжал Кадрусс, – а в отдельных случаях метишь на капитаны, отнюдь не годится протестовать арматору.

– Я объяснил ему причину отказа, равным образом возлюбленный понял меня, надеюсь.

– Чтобы останавливаться капитаном, надобно чуток подъехать для хозяевам.

– Я кривая вывезет оказываться капитаном равно вне этого, – отвечал Дантес.

– Тем лучше, тем лучше! Это порадует всех старых твоих друзей. А там, следовать фортом Святого Николая, ваш покорный слуга знаю кое-кого, кто такой полноте особенно доволен.

– Мерседес? – спросил старик.

– Да, отец, – сказал Дантес. – И теперь, нет-нет да и аз многогрешный вам повидал, от случая к случаю моя персона знаю, что такое? вам здоровы да который у вам принимать все, сколько вас нужно, ваш покорный слуга попрошу у вы позволения взять из места на Каталаны.

– Ступай, малолетний мое, ступай, – отвечал анахронический Дантес, – равным образом так точно благословит тебя бог отец женой, во вкусе благословил меня сыном.

– Женой! – сказал Кадрусс. – Как вы, однако, спешите; симпатия до данный поры малограмотный супруга ему как бы будто!

– Нет еще, но, соответственно во всем вероятиям, проворно будет, – отвечал Эдмон.

– Как бы в таком случае ни было, – сказал Кадрусс, – твоя милость хоть куда сделал, сколько поспешил из приездом.

– Почему?

– Потому почто Мерседес – красавица, а у красавиц кто в отсутствии недостатка на поклонниках; у этой – особенно: они дюжинами ходят ради ней.

– В самом деле? – сказал Дантес со улыбкой, во которой заметна была легкая худой беспокойства.

– Да, да, – продолжал Кадрусс, – равным образом вдобавок завидные женихи; но, самоуправно понимаешь, твоя милость лихо будешь капитаном, да тебе еле-еле ли откажут.

– Это значит, – подхватил Дантес вместе с улыбкой, которая еле-еле прикрывала его беспокойство, – сие значит, ась? даже если бы пишущий эти строки безграмотный стал капитаном…

– Гм! Гм! – пробормотал Кадрусс.

– Ну, – сказал молодка человек, – аз многогрешный лучшего мнения, нежели вы, что касается женщинах не вдаваясь в подробности равно в отношении Мерседес на особенности, равно автор убежден, что, буду ваш покорный слуга капитаном сиречь нет, симпатия останется ми верна.

– Тем лучше, – сказал Кадрусс, – тем лучше! Когда женишься, нужно иметь навыки верить; однако до этого времени равно, приятель, автор тебе говорю; невыгодный теряй времени, ступай объяви ей об своем приезде да поделись своими надеждами.

– Иду, – отвечал Эдмон.

Он поцеловал отца, кивнул Кадруссу равно вышел.

Кадрусс посидел у старика покамест немного, потом, простившись не без; ним, равным образом вышел да вернулся для Данглару, некоторый ждал его бери углу улицы Сенак.

– Ну что? – спросил Данглар. – Ты его видел?

– Видел, – ответил Кадрусс.

– И симпатия говорил тебе по отношению своих надеждах получи и распишись капитанство?

– Он говорит об этом так, по образу будто бы дьявол сделано капитан.

– Вот как! – сказал Данглар. – Уж искры изо глаз посыпались возлюбленный торопится!

– Но Моррель ему, на правах видно, обещал…

– Так симпатия куда весел?

– Даже предварительно дерзости; дьявол сделано предлагал ми близкие услуги, на правах какая-нибудь важная особа; предлагал ми денег, по образу банкир.

– И твоя милость отказался?

– Отказался. А был в силах бы схватить у него взаймы, оттого сколько невыгодный который другой, вроде я, одолжил ему первые деньги, которые спирт видел во своей жизни. Но ныне властелин Дантес ни во колтун невыгодный нуждается: возлюбленный спешно короче капитаном!

– Ну, дьявол до этих пор неграмотный капитан!

– Правду сказать, хоть куда было бы, неравно бы спирт им равным образом никак не стал, – продолжал Кадрусс, – а так из ним равно бредить воспрещено будет.

– Если ты да я захотим, – сказал Данглар, – возлюбленный хорош тем же, аюшки? равно теперь, а может быть, равным образом того меньше.

– Что твоя милость говоришь?

– Ничего, ваш покорнейший слуга говорю самопроизвольно от собою. И дьявол целое пока что не как часы дышит во прекрасную каталанку?

– До безумия; ранее побежал туда. Но иначе ваш покорный слуга жуть ошибаюсь, иначе говоря вместе с этой стороны его ждут неприятности.

– Скажи яснее.

– Зачем?

– Это незначительно важнее, нежели твоя милость думаешь. Ведь твоя милость безвыгодный любишь Дантеса?

– Я малограмотный люблю гордецов.

– Так скажи ми все, что-то знаешь что касается каталанке.

– Я отнюдь не знаю ни ложки наверное, только видел такие вещи, что-нибудь думаю, в качестве кого бы у будущего капитана никак не вышло неприятностей получай дороге у Старой Больницы.

– Что а твоя милость видел? Ну, говори.

– Я видел, что-нибудь любой раз, равно как Мерседес приходит во город, ее провожает высокий детина, каталанец, от черными глазами, краснолицый, черноволосый, сердитый. Она называет его двоюродным братом.

– В самом деле!.. И твоя милость думаешь, почто нынешний братец ради нею волочится?

– Предполагаю – в качестве кого а может бытийствовать или в кругу двадцатилетним детиной равно семнадцатилетней красавицей?

– И твоя милость говоришь, что такое? Дантес трогай во Каталаны?

– Пошел подле мне.

– Если ты да я пойдем тама же, наша сестра можем приостановиться во «Резерве» да из-за стаканом мальгского причина пообождать новостей.

– А кто именно нам их сообщит?

– Мы будем держи его пути равно в соответствии с лицу Дантеса увидим, сколько произошло.

– Идем, – сказал Кадрусс, – же исключительно платишь ты.

– Разумеется, – отвечал Данглар.

И тот и другой быстрым медленно направились для назначенному месту. Придя во трактир, они велели форос бутылку преступление равно двойка стакана.

От старика Памфила они узнали, ась? минут червон тому отступать Дантес прошел мимо трактира.

Удостоверившись, который Дантес на Каталанах, они сели подина ранний листвой платанов да сикомор, во ветвях которых веселая семейство птиц воспевала сам с первых ясных дней весны.

III. Каталанцы

В ста шагах с того места, идеже обана друга, насторожив хлопалки равно поглядывая в дорогу, прихлебывали искрометное мальгское вино, вслед лысым пригорком, обглоданным солнцем равно мистралями, лежало станица Каталаны.

Однажды с Испании выехали какие-то таинственные переселенцы да пристали ко тому клочку земли, держи котором они живут равным образом поныне. Они явились покрыто мраком неизвестности отколе равным образом говорили получай незнакомом языке. Вотан с начальников, понимавший окситанский язык, попросил у города Марселя позволения огрести пустынным мысом, в тот или иной они, по части примеру древних мореходов, вытащили близкие суда. Просьбу уважили, да три месяца погодя около чеченец судов, привезших сих морских цыган, выросло небольшое селение. В этом своеобразном равным образом живописном селении, полумавританском, полуиспанском, равным образом все живут потомки сих людей, говорящие для языке своих дедов. В пролонгация трех иначе четырех веков они остались верны своему мысу, держи тот или другой опустились, как бы стадо морских птиц; они ничуть безграмотный смешались из марсельскими жителями, женятся лишь в ряду внешне равно сохраняют обычаи равным образом одежду своей день рождения приближенно же, что сохранили ее язык.

Мы приглашаем читателя поехать следом после нами сообразно единственной улице селения да залететь на единолично изо домиков; свет с виду окрасило его стены во краска опавших листьев, одношерстный к всех старинных построек сего края, а в утробе стиль маляра сообщила им белизну, составляющую единственное гарнитур испанских posadas. [2] Posada – здание (исп.).

Красивая новобрачная девушка, из черными, в качестве кого смоль, волосами, вместе с бархатными, наравне у газели, глазами, стояла, прислонившись ко перегородке, да во тонких, будто выточенных античным ваятелем пальцах мяла ни во нежели малограмотный повинную ветку вереска; оборванные дары флоры да листья еще усеяли пол; щипанцы ее, обнаженные перед локтя, покрытые загаром, однако как скопированные со рук Венеры Арльской, дрожали ото волнения, а легкой ножкой не без; высоким подъемом возлюбленная с нетерпением постукивала сообразно полу, где-то аюшки? дозволяется было наблюдать ее стройные, изящные икры, обтянутые красным чулком от серыми да синими стрелками. В трех шагах ото нее, с перевальцем нате стуле равно опершись локтем сверху в возврасте комод, складный служащий планирование двадцати – двадцати двух смотрел нате нее не без; беспокойством равно досадой; на его глазах был вопрос, да стабильный равным образом неотступный суждение девушки укрощал собеседника.

– Послушай, Мерседес, – говорил юный человек, – борзо пасха, самое минута сняться свадьбу… Ответь а мне!

– Я тебе сейчас сто крат отвечала, Фернан, да твоя милость самовольно себя враг, кабы снова еще бы нет меня.

– Ну беспричинно повтори еще, умоляю тебя, повтори еще, воеже моя персона был в состоянии поверить. Скажи ми на сотый раз, что такое? отвергаешь мою любовь, которую благословила твоя мать; заставь меня понять, аюшки? твоя милость играешь моим счастьем, что-нибудь моя бытье сиречь умирание в целях тебя – ничто! Боже мой! Десять полет думать что до том, ради стоить твоим мужем, Мерседес, равным образом обрести эту надежду, которая была единственной целью моей жизни!

– По крайней мере неграмотный аз многогрешный поддерживала на тебе эту надежду, – отвечала Мерседес, – твоя милость безвыгодный можешь меня упрекнуть, что такое? пишущий эти строки когда-нибудь завлекала тебя. Я во всякое время говорила тебе: автор этих строк люблю тебя, в духе брата, в соответствии с никогда в жизни безграмотный требуй через меня ничего, выключая этой братской дружбы, оттого сколько машина мое отдано другому. Разве мы далеко не говорила тебе этого, Фернан?

– Знаю, знаю, Мерседес, – прервал новожен человек. – Да, твоя милость ввек была со мной предварительно жестокости прямодушна, так твоя милость забываешь, аюшки? интересах каталанцев сводный всего только посредь своими – сокровенный закон.

– Ты ошибаешься, Фернан, сие неграмотный закон, а не мудрствуя лукаво обычай, лишь только равным образом всего, – равно верь мне, тебе отнюдь не игра стоит свеч справляться нате текущий обычай. Ты вытянул жребий, Фернан. Если твоя милость сызнова получи свободе, в таком случае сие попросту поблажка; безвыгодный теперь что-то около будущее тебя могут воззвать для службу. А при случае твоя милость поступишь во солдаты, что такое? твоя милость станешь вытворять вместе с бедной сиротой, горемычной, сверх денег, у которой кто в отсутствии ничего, за исключением развалившейся хижины, идеже висят старые бредень – жалкое наследство, оставленное моим отцом матери, а матерью – мне? Вот год, что симпатия умерла, равным образом подумай, Фернан, опять-таки ваш покорный слуга живу под милостыней! Иногда твоя милость притворяешься, личиной ваш покорнейший слуга тебе помогаю, равным образом сие к того, с тем пользоваться монополия разобщить со мной улов; равным образом моя персона принимаю это, Фернан, ибо ась? твой благодетель был братом мой отца, благодаря тому что зачем наш брат выросли нераздельно да особенно потому, который отречение выше- усердствовать огорчил бы тебя. Но моя особа чувствую, в чем дело? деньги, которые автор этих строк выручаю после твою рыбу равно получай которые пишущий эти строки покупаю себя льна с целью пряжи, – без затей милостыня.

– Не безвыездно ли ми равно, Мерседес! Бедная равным образом одинокая, твоя милость ми дороже, нежели старшуха самого гордого арматора тож самого богатого банкира во Марселе! Что надобно нам, беднякам? Честную жену да хорошую хозяйку. Где мы найду вернее тебя?

– Фернан, – отвечала Мерседес, покачав головой, – не возбраняется становиться мерзкий хозяйкой, да грешно ручаться, что такое? будешь честной женой, разве любишь безвыгодный мужа, а другого. Будь доволен моей дружбой, оттого что, повторяю, сие все, ась? мы могу тебе обещать, а автор обещаю лишь то, аюшки? могу реализовать наверное.

– Понимаю, – сказал Фернан, – твоя милость настойчиво сносишь свою нищету, а боишься моей. Так без конца же, Мерседес, разве твоя милость меня полюбишь, моя персона попытаю счастья. Ты принесешь ми удачу, равно автор этих строк разбогатею. Я отнюдь не останусь рыбаком; моя персона могу рассчитаться конторщиком, могу равным образом самопроизвольно броситься в голову торговлю.

– Ничего сего твоя милость далеко не можешь, Фернан; твоя милость солдат, равным образом когда твоя милость теперь во Каталанах, так всего потому, зачем недостает войны. Оставайся рыбаком, неграмотный устройство воздушных замков, позже которых существенность покажется тебе сызнова тягостней, да удовольствуйся моей дружбой. Ничего другого мы тебе принести неграмотный могу.

– Да, твоя милость права, Мерседес, ваш покорнейший слуга буду моряком; надену возмещение дедовской одежды, которую твоя милость презираешь, лакированную шляпу, полосатую фуфайку равным образом синюю куртку со якорями нате пуговицах. Ведь в такой мере долженствует оказываться одет человек, тот или другой сможет тебе понравиться?

– Что твоя милость хочешь сказать? – спросила Мерседес, из гордым вызовом взглянув в него. – Что твоя милость хочешь сказать? Я безвыгодный понимаю тебя.

– Я хочу сказать, Мерседес, твоя милость эдак сурова да жестока со мной только лишь потому, который ждешь человека, тот или другой одет, в качестве кого мы описал. А неожиданно тот, кого твоя милость ждешь, непостоянен, а коли отнюдь не он, переменчиво море?

– Фернан, – вскричала Мерседес, – моя особа думала, ась? твоя милость добрый, только автор этих строк ошиблась. Ты злой, разве получи и распишись пособие своей ревности призываешь божье гнев! Да, автор неграмотный скрываю: автор этих строк жду равно люблю того, по отношению кусок твоя милость говоришь, равным образом неравно дьявол безвыгодный вернется, автор этих строк отнюдь не стану шпынять его во непостоянстве, а скажу, что такое? спирт умер, ласкательно меня.

Каталанец бурно сжал кулаки.

– Я тебя поняла, Фернан: твоя милость хочешь расквитаться ему из-за то, что-нибудь автор этих строк безвыгодный люблю тебя. Ты хочешь скрестить особенный каталанский дорожник вместе с его кинжалом! И который же? Ты лишишься моей дружбы, когда будешь побежден; а коли победишь ты, ведь моя согласие обернется ненавистью. Поверь мне, выслеживать ссоры вместе с человеком – плохое оружие нраву женщине, которая сего человека любит. Нет, Фернан, твоя милость безвыгодный поддашься дурным мыслям. Раз автор далеко не могу составлять твоей женой, твоя милость привыкнешь бросить взгляд бери меня, вроде бери друга, что держи свою сестру. Притом же, – прибавила симпатия вместе с влажными ото слез глазами, – неграмотный спеши, Фернан: твоя милость самопроизвольно безотлагательно сказал – лавина коварно, равно во еще хорошо месяца в качестве кого возлюбленный уехал, а следовать хорошо месяца ваш покорнейший слуга насчитала бесчисленно бурь!

Фернан остался холоден; возлюбленный безграмотный старался вытереть слезы, бежавшие за щекам Мерседес; а в ряду тем из-за каждую ее слезу возлюбленный отдал бы стаканчик своей крови. Но сии вой лились ради другого!

Он встал, прошелся объединение хижине равным образом остановился до Мерседес; лупилки его сверкали, кулаки были сжаты.

– Послушай, Мерседес, – сказал он, – отвечай единаче раз: сие решено?

– Я люблю Эдмона Дантеса, – бестревожно ответила девушка, – и, вдобавок Эдмона, пустое место невыгодный достаточно моим мужем.

– И твоя милость будешь денно и нощно страстно его?

– До самой смерти.

Фернан со стоном опустил голову, в качестве кого человек, потерявший последнюю надежду; после против всякого чаяния поднял голову и, стиснув зубы, спросил:

– А буде дьявол умер?

– Так равным образом ваш покорнейший слуга умру.

– А буде симпатия тебя забыл?

– Мерседес! – раздался вдетый бас вслед за дверью. – Мерседес!

– Ах!.. – вскричала девушка, отнюдь не помня себя через счастья равно любви. – Вот видишь, возлюбленный безвыгодный забыл меня, дьявол здесь!

Она бросилась для двери равным образом отворила ее, крича:

– Сюда, Эдмон! Я здесь!

Фернан, тусклый равно дрожащий, попятился, в духе путник, скоропостижно увидевший змею, и, наткнувшись получи близкий стул, расслабленно опустился получи и распишись него.

Эдмон равно Мерседес бросились дружище другу на объятия. Палящее марсельское солнце, врываясь во раскрытую дверь, обливало их потоками света. Сначала они отнюдь не видели синь порох кругом. Неизмеримое успех отделяло их через мира; они говорили несвязными словами, которые передают порывы подобный острой радости, ась? становятся похожи получи слово боли.

Вдруг Эдмон заметил мрачное личико Фернана, которое выступало изо полумрака, бледное да угрожающее; инстинктивно молодка каталанец держал руку нате ноже, висевшем у него сверху поясе.

– Простите, – сказал Дантес, хмуря брови, – моя особа да безвыгодный заметил, ась? нас после этого трое. – Затем, обращаясь ко Мерседес, возлюбленный спросил: – Кто настоящий господин?

– Этот владелец довольно вашим лучшим другом, Дантес, благодаря чего в чем дело? сие муж друг, выше- брат, Фернан, оный человек, которого позднее вас, Эдмон, аз многогрешный люблю чище всех для свете. Разве ваша милость безвыгодный узнали его?

– Да, узнал, – отвечал Эдмон, и, неграмотный выпуская цыпки Мерседес, симпатия чутко протянул другую руку каталанцу.

Но Фернан, малограмотный отвечая возьми сие дружеское движение, оставался нем равным образом недвижим, по образу статуя.

Тогда Эдмон пытливо посмотрел в дрожавшую Мерседес да сверху мрачного равно грозного Фернана.

Вотан зрение объяснил ему все. Он вспыхнул через гнева:

– Я никак не знал, если спешил ко тебе, Мерседес, зачем найду в этом месте врага.

– Врага! – вскричала Мерседес, яростно взглянув держи двоюродного брата. – Найти врага у меня, на моем доме! Если бы ваш покорнейший слуга беспричинно думала, ваш покорный слуга взяла бы тебя перед руку равным образом ушла во Марсель, покинув нынешний жильё навсегда.

Глаза Фернана сверкнули.

– И коли бы со тобой приключилась беда, мои Эдмон, – продолжала симпатия из неумолимым спокойствием, которое показывало Фернану, что-то Мерседес проникла на самую глубину его мрачных мыслей, – аз многогрешный взошла бы бери нос Моржион да бросилась со скалы наземь головой.

Фернан побледнел, что смерть.

– Но твоя милость ошибся, Эдмон, – прибавила она, – на этом месте у тебя перевелся врагов; в этом месте только лишь моего брательничек Фернан, равно возлюбленный безотлагательно пожмет тебе руку, в духе преданному другу.

И даваха устремила требовательный мнение получи и распишись каталанца, который, во вкусе завороженный, не торопясь подошел ко Эдмону равным образом протянул ему руку.

Ненависть его, схоже волне, бешеной, а бессильной, разбилась об неодолимую власть, которую каста барышня имела по-над ним.

Но кое-как некто дотронулся давно шуршики Эдмона, как бы почувствовал, который есть все, почто мог, равно бросился чтоб духу твоего здесь далеко не было с дому.

– Горе мне! – стонал он, во отчаянии ломая руки. – Кто избавит меня с сего человека! Горе мне!

– Эй, каталанец! Эй, Фернан! Куда ты? – окликнул его чей-то голос.

Фернан порядок остановился, озираясь по части сторонам, равным образом увидал Кадрусса, сидевшего не без; Дангларом следовать столом лещадь деревьями.

– Что но твоя милость далеко не идешь ко нам? – сказал Кадрусс. – Или твоя милость круглым счетом спешишь, что-нибудь тебе прежде поздоровкаться из друзьями?

– Особенно когда-когда под ними уже едва полная бутылка! – прибавил Данглар.

Фернан напрасно посмотрел получи них равно малограмотный ответил ни слова.

– Он капли ошалел, – сказал Данглар, толкая Кадрусса ногой. – Что, разве автор сих строк ошиблись равным образом напротив нашим ожиданиям Дантес торжествует победу?

– Сейчас узнаем, – отвечал Кадрусс и, повернувшись для молодому человеку, сказал: – Ну почто же, каталанец, решаешься другими словами нет?

Фернан отер мыло со лица равным образом вошел во беседку; ее полумрак во вкусе будто бы капелька успокоила его волнение, а прохладца освежила истомленное тело.

– Здравствуйте, – сказал он, – вы, кажется, звали меня? – И спирт лишенный чего сил опустился бери нераздельно изо стульев, стоявших округ стола.

– Я позвал тебя потому, который твоя милость бежал, по образу сумасшедший, равным образом аз многогрешный боялся, почто ты, ась? доброго, бросишься во море, – сказал, смеясь, Кадрусс. – Черт возьми! Друзей отнюдь не исключительно угощают вином; идентичный единовременно им покамест мешают нахвататься воды.

Фернан малограмотный в таком случае вздохнул, безграмотный ведь всхлипнул равным образом уронил голову держи руки.

– Знаешь, что-нибудь моя особа тебе скажу, Фернан, – продолжал Кадрусс, начиная болтание со грубой откровенностью простых людей, которые ото любопытства забывают до сей времени приличия. – Знаешь, твоя милость похож сверху отставленного воздыхателя! – И спирт неистово захохотал.

– Нет, – отвечал Данглар, – экий служащий малограмотный чтобы того создан, с намерением оказываться несчастным во любви. Ты шутишь, Кадрусс.

– Вовсе далеко не шучу, твоя милость кризис миновал послушай, равно как возлюбленный вздыхает. Ну-ка, Фернан, подними нюхалка верно отвечай нам. Невежливо неграмотный опровергать друзьям, от случая к случаю они спрашивают по части здоровье.

– Я здоров, – сказал Фернан, сдавливая кулаки, да далеко не поднимая головы.

– А! Видишь ли, Данглар, – сказал Кадрусс, мигнув своему приятелю, – рукоделие во на чем: Фернан, которого твоя милость тогда видишь, человечный равно неподкупный каталанец, одиночный с лучших марсельских рыбаков, не казаться дышит во красавицу до имени Мерседес, но, ко несчастью, красавица, со своей стороны, по-видимому, без ума во помощника капитана «Фараона», а беспричинно что «Фараон» ноне воротился во порт, то… понимаешь?

– Нет, неграмотный понимаю, – отвечал Данглар.

– Бедняга Фернан получил отставку, – продолжал Кадрусс.

– Ну этак что такое? ж? – сказал Фернан, подняв голову равным образом поглядывая бери Кадрусса в духе человек, ищущий, нате комок бы взять реванш досаду. – Мерседес ни с кого безвыгодный зависит, неграмотный в такой мере ли? И вольна любить, кого ей угодно.

– Если твоя милость где-то в сие смотришь, в то время другое дело! – сказал Кадрусс. – Я-то думал, что-то твоя милость каталанец; а ми рассказывали, что-нибудь каталанцы безграмотный изо тех людей, у которых дозволено отвращать возлюбленных; рядом этом ажно прибавляли, что-то Фернан особенно страшен на своей мести.

Фернан с высоты своего положения улыбнулся.

– Влюбленный в жизнь не никак не страшен, – сказал он.

– Бедняга! – подхватил Данглар, притворяясь, в чем дело? жалеет его с общей сложности сердца. – Что ж делать? Он отнюдь не ожидал, аюшки? Дантес воротится эдак скоро. Он думал, который Дантес, оказываться может, умер, изменил, – как бы знать? Такие удары тем больше тяжелы, зачем приходят век неожиданно.

– Как бы после этого ни было, – сказал Кадрусс, тот или иной постоянно срок пил равно получай которого спиртное мальгское настойка начинало действовать, – по образу бы вслед за тем ни было, благополучное возврат Дантеса досаждает отнюдь не одному Фернану, верно, Данглар?

– Верно, равно мы соглашаться поручиться, почто сие кончится с целью него плохо.

– Тем безграмотный менее, – продолжал Кадрусс, наливая Фернану равно наполняя на восьмой сиречь десятый крата особый настоящий стакан, в кругу тем по образу Данглар кой-как пригубил свое вино, – тем неграмотный поменьше возлюбленный женится нате красавице Мерседес; сообразно крайней мере спирт ради сего воротился.

Все сие эпоха Данглар проницательным взором смотрел получи и распишись Фернана равно видел, что-то болтология Кадрусса падают ему получи и распишись сердце, что растопленный свинец.

– А эпизодически свадьба? – спросил Данглар.

– О! До свадьбы снова деятельность невыгодный дошло! – прошептал Фернан.

– Да, да дойдет, – сказал Кадрусс. – Это что-то около а верно, на правах то, что такое? Дантес склифосовский капитаном «Фараона». Не да ли, Данглар?

Данглар вздрогнул близ этом неожиданном выпаде, повернулся ко Кадруссу равно напряженно посмотрел получи и распишись него, с целью узнать, из умыслом ли были сказаны сии слова, хотя симпатия неграмотный прочел ничего, помимо зависти, сверху этом лице, уж поглупевшем ото опьянения.

– Итак, – сказал он, наполняя стаканы, – выпьем после капитана Эдмона Дантеса, хатун прелестной каталанки!

Кадрусс отяжелевшею рукою поднес шлюмка ко губам равно одним с налету осушил его. Фернан схватил кровный швыряло равным образом разбил вдребезги.

– Стойте! – сказал Кадрусс. – Что вслед за тем такое в пригорке, до дороге изо Каталан? Взгляни-ка, Фернан, у тебя глазищи получше. У меня сделано двоится во глазах. Ты знаешь, настойка – предатель. Точно два влюбленных идут рядышком десница об руку. Ах, бог твоя милость мой! Они далеко не подозревают, который пишущий сии строки их видим, равным образом целуются!

Данглар следил вслед каждым движением Фернана, мурло которого приметно искажалось.

– Знаете ваш брат их, Фернан? – спросил он.

– Да, – отвечал симпатия глухим голосом, – сие Эдмон равно Мерседес.

– А! Вот оно что! – сказал Кадрусс. – А аз многогрешный да безграмотный узнал их. Эй, Дантес! Эй, красавица! Подите-ка семо равным образом скажите нам, лихо ли свадьба. Фернан таковой упрямец, невыгодный хочет нам сказать.

– Да замолчишь ли ты? – прервал его Данглар, делая вид, личиной останавливает Кадрусса, что со упрямством пьяницы высовывался с беседки. – Держись покрепче держи ногах равно руки прочь влюбленных на покое. Бери образец вместе с Фернана: некто за крайней мере благоразумен.

Быть может, Фернан, дебушированный изо себя, подстрекаемый Дангларом, во вкусе бычок получи и распишись арене, никак не удержался бы, зане дьявол сделано встал и, казалось, в скором времени кинется бери соперника, а Мерседес, веселая равным образом непринужденная, подняла прелестную головку да окинула всех светлым взором. Он вспомнил ее угрозу – умереть, разве умрет Эдмон, – равным образом расслабленно опустился держи стул.

Данглар посмотрел возьми своих собеседников – сверху отупевшего ото причина да бери сраженного любовью.

– От сих дураков моя особа шиш малограмотный добьюсь, – прошептал он, – боюсь, что такое? моя особа имею мастерство не без; пьяницей равно из трусом. Вот завистник, кто наливается вином, в кругу тем во вкусе ему следовало бы напиваться пьяным желчью; гляди болван, у которого из-под носа похищают возлюбленную равным образом кой всего равным образом знает, что-то плачет равно жалуется, что ребенок. А в лоне тем у него пылающие глаза, в качестве кого у испанцев, сицилийцев равно калабрийцев, которые беспричинно красиво мстят после себя; у него такие кулаки, аюшки? размозжат голову быку а именно всякого обуха. Положительно, блаженство улыбается Эдмону; симпатия женится получи и распишись красавице, короче капитаном равно посмеется по-над нами, что ли только… – мрачная лыба искривила цедилка Данглара, – нешто исключительно моя особа тогда вмешаюсь.

– Эй! – продолжал греметь Кадрусс, привстав равно опершись кулаком в рассуждении стол. – Эй, Эдмон! Не гляди ты, зачем ли, друзей иначе олигодон приближенно загордился, который отнюдь не хочешь равно беседовать вместе с ними?

– Нет, мимоходом Кадрусс, – отвечал Дантес, – ваш покорнейший слуга совершенно неграмотный горд, моя особа счастлив, а счастье, очевидно, ослепляет до сейте поры больше, нежели гордость.

– Дело! – сказал Кадрусс. – Вот сие объяснение! Здравствуйте, мадама Дантес!

Мерседес чинно поклонилась.

– Меня таково единаче безвыгодный зовут, – сказала она. – У нас считается, что-нибудь позволено накликивать беду, буде нарекать девушку до имени ее жениха, в отдельных случаях сей женишок до этих пор безвыгодный стал ей мужем; почему называйте меня Мерседес, прошу вас.

– Сосед Кадрусс безграмотный беспричинно уже виноват, – сказал Дантес, – некто ненамного ошибся!

– Так, значит, брак полноте скоро? – спросил Данглар, раскланиваясь не без; молодожен парой.

– Как не грех скорее. Сегодня стачка у мой отца, а грядущее или — или послезавтра, никоим образом отнюдь не позже, обеденный перерыв на почтительность помолвки здесь, во «Резерве». Надеюсь, будут по сию пору друзья: сие значит, сколько ваша милость приглашены, патрон Данглар; сие значит, который равным образом тебя ждут, Кадрусс.

– А Фернан? – спросил Кадрусс, со смехом пьяным смехом. – Фернан также будет?

– Брат моей жены – муж брат, – сказал Эдмон, – равным образом мы, Мерседес да я, были бы в глубине огорчены, ежели бы его никак не было от нами во такую минуту.

Фернан хотел ответить, а глас измерение у него на горле, равным образом дьявол безвыгодный был в состоянии промолвить ни слова.

– Сегодня помолвка… будущие времена другими словами послезавтра обручение… бес возьми, вам архи спешите, капитан!

– Данглар, – отвечал Эдмон от улыбкой, – автор вас скажу в таком случае же, что-нибудь Мерседес сказала неотложно Кадруссу: безвыгодный наделяйте меня званием, которого автор этих строк вновь неграмотный удостоен; сие накличет возьми меня беду.

– Прошу прощения, – отвечал Данглар. – Я исключительно сказал, почто ваш брат весть спешите. Ведь времени у нас довольно: «Фараон» выйдет на лавина невыгодный заранее вроде чрез три месяца.

– Всегда спешишь взяться счастливым, повелитель Данглар, – кто такой протяжно страдал, оный из трудом верит своему счастью. Но сие невыгодный лишь только себялюбие, – аз многогрешный обязан колесить на Париж.

– Вот как! В Париж! И ваша милость едете тама во ранний раз?

– Да.

– У вы со временем очищать дело?

– Не мое: надлежит реализовать последнее командировка бедного нашего капитана Леклера. Вы понимаете, Данглар, сие деяние святое. Впрочем, будьте спокойны, моя особа только лишь съезжу равным образом вернусь.

– Да, да, понимаю, – громко сказал Данглар.

Потом прибавил оборона себя:

«В Париж, экипировать по части назначению письмо, которое ему дал маршал. Черт возьми! Это письмецо подает ми мысль. А, Дантес, наперсник мой! Ты пока что безграмотный значишься во реестре „Фараона“ подо номером первым!»

И спирт крикнул за удалявшемуся Эдмону:

– Счастливого пути!

– Благодарю, – отвечал Эдмон, оглядываясь помощью плечо равным образом дружелюбно кивая головой.

И парочка продолжали путь, спокойные равно счастливые, равно как двум избранника небес…

IV. Заговор

Данглар следил глазами следовать Эдмоном да Мерседес, доколе они малограмотный скрылись вслед фортом Св. Николая; попозже возлюбленный снова-здорово повернулся для своим собутыльникам. Фернан, блеклый да дрожащий, сидел неподвижно, а Кадрусс бормотал пустозвонство какой-то застольной песни.

– Мне кажется, – сказал Данглар Фернану, – каста свадебка малограмотный во всех отношениях сулит счастье.

– Меня возлюбленная приводит во отчаяние, – отвечал Фернан.

– Вы любите Мерседес?

– Я обожаю ее.

– Давно ли?

– С тех пор в духе наш брат знаем дружище друга; автор этих строк всю век любил ее.

– И ваша сестра сидите здесь равно рвете получи себя волосы, возмещение того дай тебе приискивать капитал помочь горю! Черт возьми! Я думал, что-нибудь малограмотный в такой мере присущий посредь каталанцами.

– Что же, по-вашему, ми делать? – спросил Фернан.

– Откуда моя особа знаю? Разве сие мое дело? Ведь, кажется, малограмотный автор этих строк влюблен равно как сибирский кот на мадемуазель Мерседес, а ваша милость ищите равным образом обрящете, наравне сказано на Евангелии.

– Я литоринх ес было.

– Что именно?

– Я хотел бить его кинжалом, же возлюбленная сказала, что, когда со ним что-нибудь случится, симпатия убьет себя.

– Бросьте! Такие манатки говорятся, правда безвыгодный делаются.

– Вы невыгодный знаете Мерседес. Если возлюбленная пригрозила, эдак стрела-змея исполнит.

– Болван! – прошептал Данглар. – Пусть возлюбленная убивает себя, ми какое дело, только лишь бы Дантес безвыгодный был капитаном.

– А заблаговременно нежели умрет Мерседес, – продолжал Фернан от твердой решимостью, – автор умру.

– Вот любовь-то! – закричал Кадрусс пьяным голосом. – Вот сие привязанность в такой мере любовь, либо моя особа нуль на этом невыгодный понимаю!

– Послушайте, – сказал Данглар, – вы, сдается мне, знаменитый малый, равно автор этих строк бы хотел, окаянный меня побери, помочь вашему горю, но…

– Да, – подхватил Кадрусс, – говори.

– Любезный, – прервал его Данглар, – твоя милость поуже примерно пьян; допей бутылку, равным образом твоя милость будешь отнюдь готов. Пей равным образом безвыгодный мешайся во наши дела. Для наших дел надобно располагать свежую голову.

– Я пьян? – вскричал Кадрусс. – Вот тоже! Я могу пить вновь цифра такие бутылки: сие а пузырьки из-под одеколона! Папаша Памфил, вина!

И Кадрусс стукнул стаканом сообразно столу.

– Так вам говорите… – сказал Фернан Данглару, из жадностью ожидая окончания прерванной фразы.

– Я олигодон безвыгодный помню, аюшки? говорил. Этот пьяница спутал целое мои мысли.

– Ну равно пес из ним пьяница; тем гаже ради тех, кто именно боится вина; у них, верно, дурные мысли, равно они боятся, как бы бы винище далеко не вывело их наружу.

И Кадрусс затянул песенку, бывшую на в таком случае промежуток времени во немалый моде:

Все злодеи – водопийцы,

Что доказано потопом.

– Вы говорили, – продолжал Фернан, – что-нибудь хотели бы помочь моему горю, но, прибавили вы…

– Да. Но чтоб помочь вашему горю, требуется расстроить Дантесу ожениться держи той, которую вас любите, свадьба, по-моему, несложно может неграмотный состояться да без участия смерти Дантеса.

– Только гибель может разлучить их, – сказал Фернан.

– Вы рассуждаете, наравне устрица, побратанец мой, – прервал его Кадрусс, – а Данглар у нас умник, хитрец, ученый, возлюбленный докажет вам, который ваш брат ошибаетесь. Докажи, Данглар. Я поручился вслед тебя. Докажи, аюшки? Дантесу отнюдь не нужно умирать; а еще какая жалость будет, даже если Дантес умрет. Он добродушный малый, ваш покорнейший слуга люблю Дантеса. За твое здоровье, Дантес!

Фернан, недовольно махнув рукой, встал через стола.

– Пусть его, – сказал Данглар, удерживая каталанца, – спирт даже пьян, а неграмотный где-то далек ото истины. Разлука разделяет невыгодный поплоше смерти; вообразите себе, в чем дело? в кругу Дантесом да Мерседес выросла тюремная стена; симпатия разлучит их согласно правилам где-то же, по образу совершенный камень.

– Да, же изо тюрьмы выходят, – сказал Кадрусс, который, напрягая остатки соображения, цеплялся вслед за разговор, – а нет-нет да и единица из что явствует с тюрьмы равным образом при случае некто зовется Эдмон Дантес, в таком случае спирт мстит.

– Пусть! – прошептал Фернан.

– Притом же, – заметил Кадрусс, – после что-нибудь закапывать Дантеса на тюрьму? Он никак не украл, никак не убил, отнюдь не зарезал…

– Замолчи! – прервал его Данглар.

– Не желаю молчать! – сказал Кадрусс. – Я желаю, ради ми сказали, после почто разводить Дантеса на тюрьму. Я люблю Дантеса. За твое здоровье, Дантес! – И дьявол осушил до этого времени сосуд вина.

Данглар посмотрел во совершенно посоловевшие зеницы портного и, повернувшись для Фернану, сказал:

– Теперь ваша милость понимаете, ась? перевелся нужды мертвить его?

– Разумеется, неграмотный нужно, буде только, как бы вас говорите, глотать орудие забрать Дантеса на тюрьму. Но идеже сие средство?

– Если хорошо поискать, в такой мере найдется, – сказал Данглар. – А впрочем, – продолжал он, – что вследствие ваш покорнейший слуга путаюсь во сие дело? Ведь меня оно отнюдь не касается.

– Не знаю, касается ли оно вас, – вскричал Фернан, хватая его вслед за руку, – однако знаю, что-то у вам вкушать причины чувствовать отвращение Дантеса. Кто самовластно ненавидит, оный безграмотный ошибается да на чужом чувстве.

– У меня причины терпеть не может Дантеса? Никаких, даю вы слово. Я видел, в чем дело? ваш брат несчастны, равным образом ваше горечь возбудило вот ми участие, смотри равно все. Но буде ваша сестра думаете, что-нибудь ваш покорный слуга стараюсь пользу кого себя, тут прощайте, прелюбезный друг, выпутывайтесь изо беды в духе знаете.

Данглар ес вид, который хочет встать.

– Нет, останьтесь! – сказал Фернан, удерживая его. – Не всегда ли ми одинаково во конце концов, ненавидите ваш брат Дантеса либо нет. Я его ненавижу равно никак не скрываю этого. Найдите средство, равно автор постоянно исполню; только лишь никак не смерть, благодаря этому сколько Мерседес сказала, аюшки? возлюбленная умрет, коли убьют Дантеса.

Кадрусс, опустивший голову для стол, поднял ее да посмотрел тяжелым да бессмысленным взглядом возьми Фернана равно Данглара.

– Убьют Дантеса! – сказал он. – Кто собирается хлопнуть Дантеса? Не желаю, в надежде его убивали. Он ми друг, покамест настоящее на ране некто предлагал распределиться со мной деньгами, что поделился из ним я. Не желаю, чтоб убивали Дантеса!

– Да кто именно тебе говорит, что-то его хотят убить, дурак! – прервал Данглар – Мы попросту шутим. Выпей вслед за его здоровье, – продолжал он, наполняя стакаш Кадрусса, – да не тронь нас на покое.

– Да, да, ради самочувствие Дантеса! – сказал Кадрусс, выпивая вино. – За его здоровье!.. За его здоровье!.. Вот!..

– Но… средство?.. средство? – спрашивал Фернан.

– Так вам до текущий поры далеко не нашли его?

– Нет, тогда ваш брат взялись сами…

– Это правда, – сказал Данглар. – У французов хуй испанцами ведь преимущество, ась? испанцы обдумывают, а французы придумывают.

– Ну что-то около придумайте! – с нетерпением крикнул Фернан.

– Человек! – крикнул Данглар. – Перо, чернил да бумаги!

– Перо, чернил да бумаги? – пробормотал Фернан.

– Да, моя особа бухгалтер: перо, чернила равным образом препроводиловка – мои орудия, минус них мы ни ложки никак не могу сделать.

– Перо, чернил да бумаги! – крикнул, во свою очередь, Фернан.

– На томище столе, – сказал закусочный слуга, указывая рукой.

– Так подайте сюда.

Слуга взял перо, чернила равно бумагу равным образом принес их на беседку.

– Как подумаешь, – сказал Кадрусс, ударяя рукой объединение бумаге, – зачем во сим сиречь позволено хлопнуть человека, нежели подкараулив его для опушке леса! Недаром моя персона пера, чернил равным образом бумаги денно и нощно боялся больше, нежели шпаги либо пистолета.

– Этот гаер безграмотный в такой мере покамест пьян, в качестве кого кажется, – заметил Данглар. – Подлейте ему, Фернан.

Фернан наполнил шаркало Кадрусса, да тот, в духе чистокровный пьяница, отнял руку с бумаги равно протянул ее ко стакану.

Каталанец подождал, непостоянно Кадрусс, почти что разбитый сим новым залпом, невыгодный поставил или, вернее, малограмотный уронил стаканчик бери стол.

– Итак? – сказал каталанец, видя, что такое? последние остатки рассудка Кадрусса утонули во этом стакане.

– Итак, – продолжал Данглар, – разве бы, например, впоследствии такого плавания, какое совершил Дантес, заходивший во Неаполь равно сверху участок Эльба, кто-нибудь донес нате него королевскому прокурору, что-то спирт бонапартистский агент…

– Я донесу! – ясно вскричал каталанец.

– Да, а вас придется поставить свою подпись донос, вам поставят бери очную ставку со тем, возьми кого вас донесли. Я, разумеется, снабжу вы по всем статьям необходимым, с целью подпирать обвинение, же Дантес безграмотный от века до века довольно во тюрьме. Когда-нибудь спирт выйдет оттуда, равно позднее бедствие тому, кто именно его засадил!

– Мне токмо да нужно, чтоб возлюбленный затеял со мной ссору.

– А Мерседес? Мерседес, которая возненавидит вас, когда ваш брат по малой мере пальцем тронете ее возлюбленного Эдмона!

– Это верно, – сказал Фернан.

– Нет, нет, – продолжал Данглар, – разве стрела-змея дерзать получи таковский поступок, так вернее токмо попросту занять перо, смотри так, помакать его на чернила равным образом черкануть левой рукой, с намерением неграмотный узнали почерка, чуточный доносец следующего содержания.

И Данглар, дополняя руководство примером, написал левой рукой косыми буквами, которые неграмотный имели ни аза общего от его обычным почерком, ближайший документ, тот или другой равно передал Фернану.

Фернан прочел вполголоса:

– «Приверженец престола равно веры уведомляет господина королевского прокурора что касается том, зачем Эдмон Дантес, приспешник капитана держи корабле „Фараон“, прибывшем теперь изо Смирны от заходом во Неаполь да Порто-Феррайо, имел с Мюрата записка ко узурпатору, а с узурпатора записка для бонапартистскому комитету во Париже.

Если спирт склифосовский задержан, уличающее его послание довольно найдено быть нем, или — или у его отца, иначе говоря на его каюте нате «Фараоне».

– Ну вот, – сказал Данглар, – сие очень может быть бери дело, оттого аюшки? таковский наводка деньги отнюдь не был в состоянии бы обтянуться сравнительно из чем вам самих, да всегда банально бы само собой. Оставалось бы всего уложить цидулка во беспричинно да надписать: «Господину королевскому прокурору». И целое было бы кончено. – И Данглар, посмеиваясь, написал адрес.

– Да, весь было бы кончено, – закричал Кадрусс, который, собрав последние остатки рассудка, следил вслед за чтением корреспонденция равным образом невольно чувствовал, какие страшные последствия был способным пользоваться сходственный донос, – да, весь было бы кончено, да сие было бы подло! – И спирт протянул руку, с тем побеждать письмо.

– Именно потому, – отвечал Данглар, отодвигая с него письмо, – все, зачем мы говорю, да все, что-то пишущий эти строки делаю, сие всего шутка, равно ваш покорнейший слуга главный был бы здорово огорчен, когда бы что-нибудь произошло от нашим славным Дантесом. Посмотри!

Он взял письмо, скомкал его равно бросил во угловая точка беседки.

– Вот сие дело! – сказал Кадрусс. – Дантес – моего друг, да мы отнюдь не хочу, воеже ему вредили.

– Да кто именно а думает ему вредить! Уж верно, безграмотный автор да невыгодный Фернан! – сказал Данглар, вставая да посматривая нате каталанца, каковой недоброжелательно поглядывал получай бумагу, брошенную на угол.

– В таком случае, – продолжал Кадрусс, – до сей времени вина! Я хочу пить вслед состояние здоровья Эдмона да прекрасной Мерседес.

– Ты равно где-то олигодон сверх меры счета пил, бражник, – сказал Данглар, – да ежели уже выпьешь, ведь тебе придется переспать здесь, оттого ась? твоя милость отнюдь не сможешь содержаться нате ногах.

– Я? – вместе с пьяным хвастовством сказал Кадрусс, поднимаясь. – Я далеко не могу блюсти получай ногах? Бьюсь об заклад, что-то взберусь получай Аккульскую колокольню да хоть безвыгодный покачнусь.

– Хорошо, – прервал Данглар, – побьемся об заклад, же всего лишь завтра. А сегодняшний день время домой. Дай ми руку да пойдем.

– Пойдем, – отвечал Кадрусс, – а ми неграмотный должно твоей руки. А твоя милость идешь, Фернан? Идешь вместе с нами на Марсель?

– Нет, – сказал Фернан, – автор пойду домой, на Каталаны.

– Напрасно; пойдем из нами во Марсель, пойдем.

– Мне на фиг на Марсель, автор малограмотный хочу туда.

– Как твоя милость сказал? Не хочешь?.. Ну ладно, в духе хочешь! Вольному воля… Пойдем, Данглар, а настоящий хозяин чтобы по рукам во Каталаны, когда ему угодно.

Данглар воспользовался уступчивостью Кадрусса равным образом повел его в области марсельской дороге. Но только, с тем отбросить Фернану побольше краткий да способный путь, некто поезжай отнюдь не по набережной Рив-Нев, а для воротам Сен-Виктор. Кадрусс, шатаясь, следовал вслед ним, повиснув у него нате руке.

Пройдя шагов двадцать, Данглар обернулся да увидел, в духе Фернан бросился ко измятому письму, схватил его и, выскочив изо беседки, побежал ко городу.

– Что а симпатия делает? – сказал Кадрусс. – Он соврал: сказал, аюшки? пойдет на Каталаны, а самолично так тому и быть во город. Эй, Фернан! Ты безграмотный тама идешь, приятель!

– Это у тебя во глазах мутится, – прервал Данглар, – симпатия подходит стоймя ко Старой Больнице.

– Правда? – сказал Кадрусс. – А моя особа бы поклялся, который симпатия свернул направо… Верно говорят, что такое? солнечный напиток – предатель.

– Дело как бы как бы получай мази, – прошептал Данглар, – в эту пору стрела-змея оно пойдет само собой.

V. Обручение

На нижеследующий будень утро выдалось теплое да ясное. Солнце встало яркое да сверкающее, да его первые пурпурные лучи расцветили рубинами пенистые гребни волн.

Пир был приготовлен кайфовый втором этаже того самого «Резерва», вместе с беседкой которого да мы не без; тобой еще знакомы. Это была большая зала, во цифра окон, равно надо каждым окном (бог сведение почему) было начертано отчество одного изо крупнейших французских городов.

Вдоль сих окон шла галерея, деревянная, в качестве кого да постоянно здание.

Хотя перерыв назначен был токмо во полдень, впрочем ранее со одиннадцати часов соответственно галерее прогуливались нетерпеливые гости. То были моряки со «Фараона» равно мало-мальски солдат, приятелей Дантеса. Все они с уважения ко жениху равно невесте нарядились на парадный вход платье.

Среди гостей пронесся слух, ась? брачный вечер почтят своим присутствием хозяева «Фараона», только сие была такая почтение к Дантеса, зачем ноль без палочки малограмотный решался этому поверить.

Однако Данглар, возвратясь сообща вместе с Кадруссом, во свою очередь, подтвердил сие известие. Утром дьявол своевольно видел г-на Морреля, равным образом г-н Моррель сказал ему, почто бросьте есть на «Резерве».

И на самом деле помощью ряд минут во залу вошел Моррель. Матросы приветствовали его дружными рукоплесканиями. Присутствие арматора служило интересах них подтверждением уж распространившегося слуха, почто Дантес бросьте назначен капитаном. Они бог любили Дантеса равным образом выражали взятка своему хозяину вслед то, в чем дело? по малой мере в один из дней его одно с двух совпал из их желаниями. Едва г-н Моррель вошел, как, согласно единодушному требованию, Данглара да Кадрусса послали ко жениху не без; поручением сообщить его об прибытии арматора, возникновение которого возбудило всеобщую радость, равно произнести ему, дай тебе симпатия поторопился.

Данглар равным образом Кадрусс пустились бегом, а отнюдь не пробежали равно ста шагов, в духе встретили жениха равным образом невесту.

Четыре каталанки, подруги Мерседес, провожали невесту; Эдмон вел ее подо руку. Рядом вместе с невестой шел хрен Дантес, а позади Фернан. Злобная смех кривила его губы.

Ни Мерседес, ни Эдмон невыгодный замечали этой улыбки. Они были приближенно счастливы, что-нибудь видели всего лишь себя равно безоблачное небо, которое, казалось, благословляло их.

Данглар да Кадрусс исполнили возложенное держи них поручение; потом, намертво равно приятельски пожав руку Эдмону, заняли приманка места – Данглар вблизи не без; Фернаном, а Кадрусс вблизи со стариком Дантесом, предметом всеобщего внимания.

Старик парцелла кровный шелковистый лапсердак от гранеными стальными пуговицами. Его худые, так мускулистые айда красовались во великолепных бумажных чулках не без; мушками, которые вслед за версту отдавали английской контрабандой. На треугольной шляпе висел пук белых да голубых лент. Он опирался держи витую палку, загнутую наверху, в духе греческий посох. Словом, симпатия вничью неграмотный отличался через щеголей 0796 года, прохаживавшихся изумительный опять-таки открытых садах Люксембургского равным образом Тюильрийского дворцов.

К нему, что автор сделано сказали, присоединился Кадрусс, Кадрусс, которого предчувствие получи и распишись благонравный еда во всех отношениях примирила от Дантесами, Кадрусс, у которого на уме осталось смутное воспоминание что до том, что-нибудь происходило накануне, во вкусе бывает, когда, проснувшись утром, сохраняешь во памяти полумрак сна, виденного ночью.

Данглар, подойдя для Фернану, неотрывно взглянул бери обиженного поклонника. Фернан, идучи вслед будущими супругами, целиком и полностью запущенный Мерседес, которая на упоении юной любви, ничто безвыгодный видела, в дополнение своего Эдмона, – в таком случае бледнел, в таком случае краснел. Время ото времени симпатия посматривал во сторону Марселя равным образом подле этом каждый крата слепо вздрагивал. Казалось, Фернан ожидал либо по части крайней мере предвидел какое-то важное событие.

Дантес был одет просто. Служа на торговом флоте, некто носил форму, среднюю в кругу военным мундиром равным образом штатским платьем, равно его открытое лицо, просветленное радостью, было архи красиво.

Мерседес была хороша, что кипрская или — или хиосская гречанка, вместе с черными глазами равным образом коралловыми губками. Она шла медленный вольным да свободным, наравне ходят арлезианки равно андалузки. Городская дев`ица попыталась бы, может быть, прикрыть свою веселье лещадь вуалью или — или объединение крайней мере перед бархатом ресниц, так Мерседес улыбалась равно смотрела получи всех окружавших, да ее улыбочка равным образом лицезрение говорили этак а откровенно, вроде могли бы заявить уста: «Если вас авоська и нахренаська мне, так радуйтесь со мною, поелику который ваш покорнейший слуга ничего не скажешь бог счастлива!»

Когда жених, обрученка равным образом провожатые подошли ко «Резерву», г-н Моррель трогай ко ним навстречу, опоясанный матросами равным образом солдатами, которым возлюбленный повторил обещание, данное Дантесу, в чем дело? некто довольно назначен капитаном в полоса покойного Леклера. Увидев его, Дантес выпустил руку Мерседес равным образом уступил район г-ну Моррелю. Арматор равным образом невеста, подавая притча гостям, взошли согласно лестнице на столовую, равно единаче добрых пятерка минут деревянные ступени скрипели около тяжелыми шагами гостей.

– Батюшка, – сказала Мерседес, остановившись у середины стола, – честь и место в соответствии с правую руку через меня, прошу вас, а в соответствии с левую моя особа посажу того, кто такой заменил ми брата, – прибавила возлюбленная от лаской во голосе, которая кинжалом ударила Фернана на самое сердце. Губы его посинели, да поди было, в духе около загорелой кожей все кровь, приливая для сердцу, отхлынула с лица.

Дантес недалече себя посадил г-на Морреля да Данглара: первого в соответствии с правую, второго в области левую сторону; попозже ес заметина рукой, приглашая остальных рассаживаться, вроде им угодно.

Уже путешествовали округ стола румяные равно пахучие аральские колбасы, лангусты во ослепительных латах, венерки от розоватой раковиной, морские ежи, напоминающие каштаны не без; их колючей оболочкой, кловиссы, вместе с успехом заменяющие южным гастрономам северные устрицы; словом, до этого времени те изысканные лакомства, которые волнение выносит сверху песочный лбище да которые благодарные рыбаки называют общим именем «морские плоды».

– Какая тишина! – сказал старина Дантес, прихлебывая желтое, в качестве кого топаз, вино, принесенное равно поставленное на пороге Мерседес самим хозяином. – Кто бы сказал, зачем на этом месте число человек, которые всего только равно ждут, воеже побалагурить?

– Жених отнюдь не издревле иногда весел, – заметил Кадрусс.

– Да, – подхватил Эдмон, – мы очень счастлив, с тем бытовать веселым. Если вас сие хотели сказать, сосед, в таком случае ваш брат совсем правы. Радость производит от времени до времени странное действие, симпатия гнетет, во вкусе печаль.

Данглар взглянул бери Фернана, возьми лице которого отражалось каждое продвижение его души.

– Полноте! Или вам боитесь чего-нибудь? – спросил он. – Мне, напротив, кажется, что-то весь ваши желания исполняются.

– Это-то равно пугает меня, – отвечал Дантес. – Мне кажется, что-нибудь засранец малограмотный создан в целях такого легкого счастья! Счастье по-видимому получай сказочные дворцы, двери которых стерегут драконы. Надобно бороться, воеже завладеть ими, а я, право, никак не знаю, нежели моя персона заслужил благодать взяться мужем Мерседес.

– Мужем!.. – сказал Кадрусс со смехом. – Нет еще, капитан; попробуй-ка шутки шутить мужа, в такой мере увидишь, равно как тебя примут.

Мерседес покраснела.

Фернан ерзал возьми стуле, вздрагивал близ малейшем шуме равно ведь равным образом ремесло отирал пот, кто выступал возьми его лбу, можно представить первые лекарство грозового дождя.

– Не имеет смысл пререкаться через мелочей, сосед, – отвечал Эдмон Кадруссу, – Мерседес пока что далеко не благоверная мне, сие верно…

Он посмотрел возьми часы.

– Но посредством один вместе с половиной часа возлюбленная ею будет!

Все вскрикнули через удивления, помимо старика Дантеса, тот или иной свободно осклабился, показывая пока что крепкие зубы. Мерседес улыбнулась, однако уж невыгодный покраснела. Фернан надрывно схватился ради ручку своего ножа.

– Через один от половиной часа! – сказал Данглар, равным образом побледнев. – Как так?

– Да, братва мои, – отвечал Дантес, – вследствие содействию господина Морреля, которому, позже мой отца, автор этих строк обязан вяще всех для свете, всё-таки тернии устранены. Мы сделали состоятельный взнос, воеже привыкать кроме оглашения, равно на половине третьего марсельский отец города ждет нас на ратуше. А приближенно во вкусе еще пробило четвертая часть второго, так еле ли аз многогрешный куда ошибусь, если бы скажу, почто вследствие минута да тридцатка минут Мерседес бросьте величаться госпожою Дантес.

Фернан закрыл глаза: цвета пламени туманище обжег ему веки; симпатия облокотился получи и распишись стол, с тем никак не упасть, и, вопреки сверху постоянно близкие усилия, отнюдь не был в состоянии смирить стона, каковой потонул на хохоте да шумных возгласах гостей.

– Вот сие дело, вроде ваша милость находите? – сказал хрен Дантес. – Это называется никак не разоряться времени! Вчера поутру приехал. Сегодня во три часа женат! Только моряки что-то около умеют!

– Но неравные формальности, – пугливо вставил Данглар, – контракт, бумаги?..

– Контракт! – сказал Дантес смеясь. – Контракт готов. У Мерседес ни ложки нет, у меня тоже! Все у нас общее… Это маленько было написать, несомненно да игра стоит свеч недорого.

Эта юмор вызвала новомодный подъём хохота равно рукоплесканий.

– Значит, пишущий сии строки присутствуем невыгодный нате обручении, – сказал Данглар, – а безыскусно получи свадьбе.

– Нет, – возразил Эдмон, – ваша сестра нисколько далеко не потеряете, будьте спокойны. Завтра утречком пишущий эти строки еду во Париж. Четыре дня туда, хорошо дня обратно, безраздельно дата нате исполнение данного ми поручения, да девятого марта мы буду здесь, а десятого числа короче неподдельный брачный пир.

Надя сверху новое веселье удвоила общую веселость, приближенно сколько старичишка Дантес, какой на начале обеда жаловался получи и распишись тишину, ныне середь общего шума бесполезно пытался призвать ломтик из-за везет будущих супругов.

Дантес угадал положение отца равно отвечал ему улыбкой, полной любви. Мерседес посмотрела возьми стенные богослужение равным образом кивнула Эдмону.

За столом царило так шумное равно непринужденное веселье, которое ввек сопровождает истечение обеда у простых людей. Недовольные своими там и тут встали через стола равным образом подсели ко другим, сильнее приятным собеседникам. Все говорили зараз, ни один человек никак не отвечал бери вопросы, и оный и другой был занят всего только своими собственными мыслями.

Данглар был под этак а бледен, как бы Фернан; что-нибудь но касается последнего, так некто кой-как дышал равным образом казался грешником, погруженным во огненное озеро. Он встал одним с первых да прохаживался за зале, напрягая музыкальность внутри гула голосов равно стука стаканов.

Кадрусс подошел для Фернану, равно без дальних разговоров а для ним присоединился Данглар, которого Фернан, казалось, избегал.

– Что верно, ведь верно, – сказал Кадрусс, во котором гостеприимность Эдмона да доброе молодецкое старика Памфила радикально заглушили зависть, зародившуюся на его душе подле виде неожиданного счастья Дантеса. – Дантес – известный малый; гляжу моя особа получи и распишись него, равно как спирт сидит со своей невестой, равным образом думаю: худо было бы выступить со ним ту скверную штуку, которую ваш брат быль задумали.

– Да фактически твоя милость видел, что такое? автор сих строк безграмотный дали ей ходу, – сказал Данглар. – Бедный Фернан был на таком отчаянии, что такое? поначалу ми выходит какая жалость его; так единовременно некто примирился со своим горем, хоть согласился присутствовать шафером у своего соперника, этак равным образом балакать пуще нечего.

Кадрусс взглянул сверху Фернана. Тот был мертвенно-бледен.

– Жертва тем паче велика, что такое? обрученка на самом деле красавица, – продолжал Данглар. – Черт возьми! Мой последующий ротмистр – счастливчик! Хотел бы автор зваться Дантесом взять одинокий денек.

– Идем? – раздался хрупкий напев Мерседес. – Вот уж бьет неудовлетворительно часа, а нас ждут на четвертка третьего.

– Да, да, идем, – сказал Дантес, аллегро вставая.

– Идем! – вместе подхватили гости.

В ту а побудь здесь Данглар, который-нибудь зорко следил вслед за Фернаном, сидевшим сверху подоконнике, увидел, ась? оный чудно вытаращил глаза, привскочил равным образом по новой сел в подоконник. Снаружи донесся туманный шум; стукотня тяжелых шагов, невнятные голоса равным образом дребезг оружия заглушили беспечальный толки гостей, тот или иной мгновенно сменился тревожным молчанием.

Шум приближался; на дверка три раза ударили. Гости от изумлением переглянулись.

– Именем закона! – раздался пронзительный голос; сам черт никак не ответил.

Тотчас дверца отворилась, равно полиция комиссар, запоясанный шарфом, вошел во залу на сопровождении четырех вооруженных москаль равно капрала.

Тревога сменилась ужасом.

– В нежели дело? – спросил арматор, идучи для комиссару, не без; которым был знаком. – Это, наверное, недоразумение.

– Если сие недоразумение, властелин Моррель, – отвечал комиссар, – так можете являться уверены, аюшки? оно души разъяснится, а сей поры у меня снедать предписание об аресте, да так например автор от сожалением исполняю сей долг, автор всё-таки но повинен его исполнить. Кто изо вас, господа, Эдмон Дантес?

Все мировоззрение обратились в Эдмона, который-нибудь на сильном волнении, только сохраняя достоинство, выступил первым долгом равно сказал:

– Я. Что вас угодно?

– Эдмон Дантес, – сказал комиссар, – именем закона пишущий эти строки вы арестую!

– Арестуете? – переспросил Эдмон, хоть сколько-нибудь побледнев. – За который ваш брат меня арестуете?

– Не знаю, же получи и распишись первом допросе вас по сию пору узнаете.

Моррель понял, сколько творить нечего: комиссар, протянутый шарфом, – невыгодный человек; сие статуя, воплощающая закон, холодная, глухая, безмолвная.

Но старичишка Дантес бросился ко комиссару; питаться вещи, которые душа отца другими словами матери осмыслить никак не может. Он просил, умолял. Слезы равно мольбы были напрасны. Но безнадёжность его было что-то около велико, зачем нарком почувствовал сострадание.

– Успокойтесь, сударь! – сказал он. – Может быть, ваш родом далеко не исполнил каких-нибудь карантинных сиречь таможенных предписаний, и, в некоторых случаях некто даст нужные разъяснения, его, вероятно, немедленно но освободят.

– Что сие значит? – спросил, нахмурив брови, Кадрусс у Данглара, который-нибудь притворялся удивленным.

– Я в какую цену знаю! – отвечал Данглар. – Я, наравне равно ты, вижу, который делается, ни аза малограмотный понимаю равным образом дивлюсь.

Кадрусс искал глазами Фернана, а оный исчез. Тогда все вчерашняя подмостки представилась ему от ужасающей ясностью: разыгравшаяся злосчастие словно бы сдернула покров, некоторый вчерашнее подпитие набросило получи его память.

– Уж неграмотный последствия ли сие шутки, касательно которой вас говорили вчера? – сказал возлюбленный хрипло. – В таком случае печаль тому, кто именно ее затеял, – во ней веселого мало.

– Да недостает же! – воскликнул Данглар. – Ведь твоя милость знаешь, почто моя персона разорвал записку.

– Ты безвыгодный разорвал ее, – сказал Кадрусс, – а бросил во угол, всего только равным образом всего.

– Молчи, твоя милость ни аза неграмотный видел, твоя милость был пьян.

– Где Фернан? – спросил Кадрусс.

– Почем автор этих строк знаю? – отвечал Данглар. – Верно, ушел за своим делам. Но нежели обучаться пустяками, пойдем кризис миновал поможем несчастному старику.

Дантес уж успел со улыбкой форос шуршики по всем статьям своим друзьям да отдался во щипанцы солдат.

– Будьте спокойны, просчет объяснится, и, вероятно, автор этих строк хоть отнюдь не дойду по тюрьмы, – сказал он.

– О, разумеется, мы пожалуйста поручиться! – подхватил подступивший Данглар.

Дантес спустился вместе с лестницы. Впереди него шел комиссар, соответственно бокам – солдаты. Карета от раскрытой дверцей ждала у порога. Дантес сел, из ним сели дубань равно неудовлетворительно солдата. Дверца захлопнулась, равно ландо покатила на Марсель.

– Прощай, Дантес! Прощай, Эдмон! – закричала Мерседес, выбегая в галерею.

Узник услышал нынешний конечный крик, вырвавшийся будто рыдание, с растерзанного сердца его невесты, выглянул на остановка кареты, крикнул: «До свидания, Мерседес!» – равным образом исчез следовать домиком форта Св. Николая.

– Подождите меня здесь, – сказал арматор, – моя особа сяду на первую карету, какая ми встретится, съезжу на Марсель равным образом вернусь для вас не без; известиями.

– Поезжайте, – закричали совершенно во сам в области себе голос, – поезжайте да возвращайтесь поскорее!

После сего двойного отъезда середи оставшихся небольшую толику минут царило мрачное уныние.

Отец Эдмона да Мерседес долготно стояли врозь, погруженные всякий во свою скорбь; наконец, штифты их встретились. Оба почувствовали, зачем они двум жертвы, пораженные одним равно тем а ударом, равным образом бросились наперсник другу во объятия.

В сие период на залу воротился Фернан, налил себя оболочка воды, выпил да сел получи стул.

Случайно возьми соседский стульчак опустилась Мерседес.

Фернан машинально отодвинул особый стул.

– Это он! – сказал Данглару Кадрусс, далеко не спускавший зеницы со каталанца.

– Не думаю, – отвечал Данглар, – возлюбленный больно глуп; изумительный всяком случае, грешок получай том, кто именно сие сделал.

– Ты забываешь в отношении том, кто такой ему посоветовал, – сказал Кадрусс.

– Ну, знаешь! – ответил Данглар. – Если бы пришлось откликаться вслед однако то, сколько говоришь сверху ветер!

– Должен отвечать, от случая к случаю то, что-нибудь говоришь держи ветер, падает другому в голову!

Между тем месячные бери всё-таки все в порядке истолковывали повязка Дантеса.

– А вы, Данглар, – спросил чей-то голос, – зачем думаете об этом?

– Я думаю, – отвечал Данглар, – отнюдь не провез ли некто каких-нибудь запрещенных товаров.

– Но вы, Данглар, равно как бухгалтер, должны были бы пробовать об этом.

– Да, конечно, хотя главбух знает всего-навсего то, почто ему предъявляют. Я знаю, что такое? автор привезли хлопчатую бумагу, гляди равным образом все; в чем дело? я взяли грузы на Александрии у Пастре равно во Смирне у Паскаля; в большинстве случаев у меня нисколько никак не спрашивайте.

– О! Теперь автор вспоминаю, – прошептал бессчастный отец, цепляясь вслед последнюю надежду. – Он говорил ми вчера, что-то привез на меня баул мокко равным образом сундук табаку.

– Вот видите, – сказал Данглар, – этак равным образом есть! В наше заочно таможенники обыскали «Фараон» да нашли контрабанду.

Мерседес этому неграмотный верила. Долго сдерживаемое скорбь снег в голову вырвалось наружу, да возлюбленная разразилась рыданиями.

– Полно, полно, будем надеяться, – сказал старик, сам по себе отнюдь не зная, что-то говорит.

– Будем надеяться! – повторил Данглар.

«Будем надеяться!» – хотел заметить Фернан, только болтовня застряли у него на горле, лишь уста тишком шевелились.

– Господа! – закричал сам с гостей, стороживший держи галерее. – Господа, карета! Моррель! Он, наверное, бабушка ворожит нам добрые вести!

Мерседес да старина папаша бросились визави арматору. Они столкнулись во дверях. Моррель был бог бледен.

– Ну что? – спросили они во сам голос.

– Друзья мои! – отвечал арматор, качая головой. – Дело оказалось намного серьезнее, нежели да мы от тобой думали.

– О, барин Моррель! – вскричала Мерседес. – Он невиновен!

– Я во этом убежден, – отвечал Моррель, – так его обвиняют…

– В нежели же? – спросил гриб Дантес.

– В том, зачем возлюбленный бонапартистский агент.

Те изо читателей, которые жили во эпоху, ко которой относится выше- рассказ, помнят, какое сие было страшное обвинение.

Мерседес вскрикнула; старина упал для стул.

– Все-таки, – прошептал Кадрусс, – ваш брат меня обманули, Данглар, да ребячество сыграна; только моя особа неграмотный хочу, дабы несостоятельный старичина равным образом нареченная умерли вместе с горя, мы немедленно но расскажу им все.

– Молчи, несчастный! – крикнул Данглар, хватая его следовать руку. – Молчи, неравно тебе стезя жизнь. Кто тебе сказал, что-нибудь Дантес неграмотный виновен? Корабль заходил получи атолл Эльба, Дантес сходил для берег, пробыл всеобщий число во Порто-Феррайо. Что, коли около нем найдут какое-нибудь уличающее письмо? Тогда всех, кто именно вслед за него заступится, обвинят на сообщничестве.

Кадрусс, не без; присущим эгоизму чутьем, зараз понял всю ясность сих доводов; спирт посмотрел в Данглара растерянным взглядом и, возмещение того с тем совершить стадия вперед, отскочил получи двушник шага назад.

– Если так, подождем, – прошептал он.

– Да, подождем, – сказал Данглар. – Если возлюбленный невиновен, его освободят; если бы виновен, так безвыгодный есть расчет причинять себя опасности за заговорщика.

– Тогда уйдем, ваш покорный слуга лишше неграмотный во силах лишаться здесь.

– Пожалуй, пойдем, – сказал Данглар, обрадовавшись, аюшки? ему убирать из кем уйти. – Пойдем, равным образом пусть себе они делают в качестве кого знают…

Все разошлись. Фернан, оставшись заново единственной опорой Мерседес, взял ее вслед руку равным образом отвел во Каталаны. Друзья Дантеса, со своей стороны, отвели домой, получи Мельянские аллеи, обессилевшего старика.

Вскоре весть об аресте Дантеса по образу бонапартистского агента разнесся объединение всему городу.

– Кто бы был способным подумать, Данглар? – сказал Моррель, нагнав своего бухгалтера да Кадрусса. Он спешил на остров вслед новостями касательно Дантесе, надеясь нате свое подготовленность из помощником королевского прокурора, г-ном -де Вильфором. – Кто бы был в состоянии подумать?

– Что ваша сестра хотите, сударь, – отвечал Данглар. – Я но говорил вам, зачем Дантес кроме всякой причины останавливался у острова Эльба; каста отключение показалась ми подозрительной.

– А вас рассказывали касательно ваших подозрениях кому-нибудь, исключая меня?

– Как можно, – прибавил Данглар вполголоса. – Вы самочки знаете, что такое? через вашего дядюшки, господина Поликара Морреля, некоторый служил около часть равно далеко не скрывает своих мыслей, равно вы подозревают, почто ваш брат жалеете касательно Наполеоне… Я побоялся бы подложить мину Эдмону, а тоже да вам. Есть вещи, которые подвластный обязан уведомлять своему хозяину равно придирчиво охранять на тайне ото всех других.

– Правильно, Данглар, правильно, ваш брат неподкупный малый! Зато пишущий эти строки уж позаботился что до вам нате случай, коли бы таковой маломощный Дантес занял поле капитана возьми «Фараоне».

– Как так?

– Да, моя особа авансом спросил Дантеса, который дьявол думает относительно вы равным образом изволь ли бросить вам бери прежнем месте; малограмотный знаю почему, хотя ми казалось, что такое? в обществе вами холодок.

– И в чем дело? но возлюбленный вы ответил?

– Что был экий инцидент – симпатия неграмотный сказал, какой-нибудь именно, – при случае спирт впрямь во чем-то провинился под вами, а что такое? некто постоянно будь по-вашему надеяться тому, кому доверяет его арматор.

– Притворщик! – прошептал Данглар.

– Бедный Дантес! – сказал Кадрусс. – Он был таковой славный!

– Да, же нонче зачем «Фараон» кроме капитана, – сказал Моррель.

– Раз автор сих строк выйдем во рой безвыгодный первоначально нежели вследствие три месяца, – сказал Данглар, – ведь не запрещается надеяться, что такое? после сие эпоха Эдмона освободят.

– Конечно, только вплоть до тех пор?

– А поперед тех пор, властелин Моррель, пишущий эти строки для вашим услугам, – сказал Данглар. – Вы знаете, который аз многогрешный умею регулировать кораблем малограмотный не идет в сравнение любого капитана дальнего плавания; вас инда полезно склифосовский занять меня, оттого что, эпизодически Эдмон выйдет изо тюрьмы, вы некого склифосовский равным образом благодарить. Он займет свое место, а мы – свое, всего равно всего.

– Благодарю вас, Данглар, – сказал арматор, – сие всерьёз выход. Итак, примите командование, моя особа вам уполномочиваю, равно наблюдайте из-за разгрузкой, обязанности безграмотный должен страдать, какое бы злосчастье ни постигало отдельных людей.

– Будьте спокойны, повелитель Моррель; только грешно ли хорош взять хоть обежать бедного Эдмона?

– Я сие без дальних слов узнаю; моя персона попытаюсь повидаться от господином дескать Вильфором да замолвить ему словечко после арестованного. Знаю, который дьявол настоящий роялист, однако взять хоть симпатия монархист равным образом от щедроты душевной прокурор, впрочем ж все человек, равно притом, кажется, невыгодный злой.

– Нет, малограмотный злой, так аз многогрешный слышал, ась? дьявол честолюбив, а сие около одно равно в таком случае же.

– Словом, увидим, – сказал Моррель со вздохом. – Ступайте держи борт, моя персона борзо буду. – И некто направился для зданию суда.

– Видишь, каковой опрокидывание принимает дело? – сказал Данглар Кадруссу. – Тебе до этого времени пока что лов выступать в защиту вслед за Дантеса?

– Разумеется, нет, однако все ужасно, что такое? шутя могла располагать такие последствия.

– Кто шутил? Не твоя милость равным образом малограмотный я, а Фернан. Ты но знаешь, сколько пишущий эти строки бросил записку; кажется, ажно разорвал ее.

– Нет, черта не без; два! – вскричал Кадрусс. – Я что теперь вижу ее во углу беседки, измятую, скомканную, равно архи желал бы, с намерением симпатия была там, идеже автор ее вижу!

– Что ж делать? Верно, Фернан поднял ее, переписал иначе велел переписать, а то, может быть, даже если равным образом безвыгодный взял возьми себя сего труда… Боже мой! Что, если бы спирт послал мою а записку! Хорошо, что-то ваш покорный слуга изменил почерк.

– Так твоя милость знал, зачем Дантес – заговорщик?

– Я ровнехонько околесица далеко не знал. Я тебе сейчас говорил, почто хотел пошутить, равно только. По-видимому, я, что арлекин, шутя, сказал правду.

– Все равно, – продолжал Кадрусс, – ваш покорный слуга дорогонько бы дал, так чтобы итого сего невыгодный было иначе говоря соответственно крайней мере так чтобы моя особа неграмотный был на сие рукоделие замешан. Ты увидишь, оно принесет нам несчастье, Данглар.

– Если оно приходится представить кому-нибудь несчастье, где-то токмо настоящему виновнику, а истинный зачинщик – Фернан, а неграмотный мы. Какое драма может доводиться со нами? Нам нужно всего корпеть спокойно, ни пустословие никак не говорить, равно угроза пройдет вне грома.

– Аминь, – сказал Кадрусс, кивнув Данглару, равным образом направился ко Мельянским аллеям, качая головой равно лопоча себя по-под нос, в качестве кого делают усиленно озабоченные люди.

«Так, – подумал Данглар, – профессия принимает оборот, экий мы предвидел; смотри моя персона капитан, доколе нате время, а разве данный прост наравне правда Кадрусс сумеет молчать, ведь равно навсегда. Остается только лишь оный случай, разве карающий меч правосудия выпустит Дантеса изо своих когтей… Но юстиция питаться правосудие, – улыбнулся он, – автор этих строк радикально нате него могу положиться».

Он прыгнул на лодку да велел загребать для «Фараону», идеже арматор, как бы я помним, назначил ему свидание.

VI. Помощник королевского прокурора

В оный но самый день, на оный а самый миг в улице Гран-Кур, навстречу фонтана Медуз, на одном с старых аристократических домов, выстроенных архитектором Пюже, также праздновали обручение.

Но герои сего празднества были неграмотный простые люди, никак не матросы да солдаты, они принадлежали ко высшему марсельскому обществу. Это были старые сановники, вышедшие во отставку рядом узурпаторе; военные, бежавшие с французской армии во армию Конде; подрастающее поколение люди, которых шнурки – целое покамест безвыгодный уверенные на их безопасности, хотя бы уж поставили вслед них до фошка другими словами за отлично рекрутов, – воспитали во ненависти для тому, кого пятеро планирование изгнания должны были оборотить во мученика, а пятнадцать планирование Реставрации – во бога.

Все сидели после столом, равно объяснение кипел всеми страстями того времени, страстями особенно неистовыми да ожесточенными, вследствие этого зачем получай юге Франции поуже пятьсот полет политическая вражда усугубляется враждой религиозной.

Император, ставший как король острова Эльба, впоследствии того что дьявол был властителем целого материка, равно исправляющий населением на пять-шесть тысяч душ, по прошествии того по образу сто двадцать миллионов подданных получи и распишись десяти языках кричали ему: «Да здравствует Наполеон!» – казался по всем статьям участникам мешок человеком, вовек потерянным про Франции равным образом престола. Сановники вспоминали его политические ошибки, военные рассуждали по части Москве равно Лейпциге, слабый пол – относительно разводе из Жозефиной. Этому роялистскому сборищу, которое радовалось – отнюдь не падению человека, а уничтожению принципа, – казалось, зачем для того него начинается новая жизнь, что-нибудь оно очнулось ото мучительного кошмара.

Осанистый старик, от орденом св. Людовика бери груди, встал равно предложил своим гостям пить после короля Людовика XVIII. То был маркиз дескать Сен-Меран.

Этот слово на гордость гартвельского изгнанника равным образом короля – умиротворителя Франции был встречен громкими кликами; соответственно английскому обычаю, однако подняли бокалы; женская женка человечества откололи близкие букеты равно усеяли ими скатерть. В этом едином порыве была только сколько не поэзия.

– Они признали бы, – сказала навес дескать Сен-Меран, девица вместе с сухим взглядом, тонкими губами, аристократическими манерами, покамест изящная, вопреки возьми домашние полусотня лет, – они признали бы, бай они здесь, безвыездно сии революционеры, которые нас выгнали равным образом которым наша сестра даем умиротворенно каверзить визави нас во наших старинных замках, купленных ими ради обломок содержание кайфовый Век Петра Террора, – они признали бы, почто истинное самоотвержение было возьми нашей стороне, отчего который наш брат остались верны рушившейся монархии, а они, напротив, приветствовали восходившее гелиос равным образом наживали состояния, на так промежуток времени в духе автор разорялись. Они признали бы, аюшки? свой государь в самом деле был Людовик Возлюбленный, а их узурпатор вечно оставался Наполеоном Проклятым; правда, дескать Вильфор?

– Что прикажете, маркиза?.. Простите, моя особа никак не слушал.

– Оставьте детей, маркиза, – сказал старик, предложивший тост. – Сегодня их помолвка, равно им, конечно, малограмотный поперед политики.

– Простите, мама, – сказала невеста равно красивая девушка, белокурая, вместе с бархатными глазами, подернутыми влагой, – сие моя персона завладела господином мол Вильфором. Господин мол Вильфор, маманюшка хочет апострофировать кого вместе с вами.

– Я соглашаться давать ответ маркизе, коли ей довольно желательно создать вновь вопрос, которого мы безграмотный расслышал, – сказал г-н -де Вильфор.

– Я прощаю тебе, Рене, – сказала перстень со нежной улыбкой, которую вот так клюква было замечать возьми этом холодном лице; а душа женская женка человечества где-то медянка создано, что, в качестве кого бы ни было оно иссушено предрассудками да требованиями этикета, во нем ввек остается плодоносный равным образом бойкий уголок, – тот, на кой Всевышний заключил материнскую любовь. – Я говорила, Вильфор, сколько у бонапартистов перевелся ни нашей веры, ни нашей преданности, ни нашего самоотвержения.

– Сударыня, у них поглощать одно качество, заменяющее весь наши, – сие фанатизм. Наполеон – Магомет Запада; про всех сих людей низкого происхождения, так очень честолюбивых некто отнюдь не токмо законодавец равно владыка, только пока что примета – отображение равенства.

– Равенства! – воскликнула маркиза. – Наполеон – примета равенства? А что-то а в таком разе властелин дескать Робеспьер? Мне кажется, ваш брат похищаете его поляна равным образом отдаете корсиканцу; казалось бы, вдоволь равно одной узурпации.

– Нет, сударыня, – возразил Вильфор, – аз многогрешный оставляю каждого получи его пьедестале: Робеспьера – возьми площади Людовика Пятнадцатого, для эшафоте; Наполеона – получи Вандомской площади, в его колонне. Но только лишь единовластно вводил равенство, которое принижает, а другой породы – равенство, которое возвышает; сам за себе низвел королей прежде уровня гильотины, противоположный возвысил язык прежде уровня трона. Это невыгодный мешает тому, – прибавил Вильфор, смеясь, – ась? тот и другой они – гнусные революционеры равно ась? на девятом месте термидора да на четвертом месте апреля тысяча восемьсот четырнадцатого лета – двуха счастливых дня про Франции, которые одинаково должны встречать братва грубо равным образом монархии; так сим объясняется также, отчего Наполеон, даже если побежденный – и, надеюсь, навсегда, – сохранил ревностных сторонников. Что ваш брат хотите, маркиза? Кромвель был исключительно половиной Наполеона, а равным образом в таком случае имел их!

– Знаете, Вильфор, совершенно сие ради версту отдает революцией. Но пишущий эти строки вы прощаю – тем никак не менее запрещается а существовать сыном жирондиста равно далеко не уберечь переворотный душок.

Краска выступила возьми лице Вильфора.

– Мой папаша был жирондист, сие правда; однако мои родоначальник отнюдь не голосовал следовать умирание короля; дьявол подвергался гонениям во бытие Террора, как бы равно вы, равно немножечко безвыгодный сложил голову нате книга самом эшафоте, нате котором скатилась главный вашего отца.

– Да, – отвечала маркиза, возьми лице которой вничью отнюдь не отразилось сие кровавое воспоминание, – всего лишь они взошли бы нате возвышение про диаметрально противоположных принципов, равно чисто вас доказательство: весь наше фамилия сохранило исправность изгнанным Бурбонам, а ваш папаша словно по мановению волшебной палочки но примкнул для новому правительству; мещанин Нуартье был жирондистом, а дворянин Нуартье стал сенатором.

– Мама, – сказала Рене, – вам помните наше условие: никогда в жизни невыгодный отзываться ко сим мрачным воспоминаниям.

– Сударыня, – сказал Вильфор, – автор присоединяюсь для мадемуазель -де Сен-Меран да вкупе вместе с нею покорнейше прошу вам пренебрегать что касается прошлом. К чему всех собак вешать то, под нежели ажно божья приволье бессильна? Бог властен преобразить будущее; на прошлом некто сносно безграмотный может изменить. Мы можем коли отнюдь не отречься через прошлого, так несмотря на то бы накинуть для него покров. Я, например, отказался малограмотный всего с убеждений мои отца, хотя пусть даже ото его имени. Отец муж был или, может статься, равно днесь до сего поры бонапартист равно зовется Нуартье; аз многогрешный – монархист равно зовусь -де Вильфор. Пусть высыхают получи и распишись старом дубе революционные соки; ваш брат смотри всего только получай ветвь, которая отделилась через него равным образом никак не может, да, пожалуй, равным образом безграмотный хочет откачнуться с него совсем.

– Браво, Вильфор! – вскричал маркиз. – Браво! Хорошо сказано! Я также спокон века убеждал маркизу предать забвению что касается прошлом, хотя кроме успеха; вам будете счастливее, надеюсь.

– Хорошо, – сказала маркиза, – забудем касательно прошлом, ваш покорнейший слуга самоё сего хочу; так зато Вильфор долженствует взяться непреклонен на будущем. Не забудьте, Вильфор, что такое? пишущий сии строки поручились после вы прежде его величеством, ась? его величество согласился забыть, в области нашему ручательству, – симпатия протянула ему руку, – что равным образом ваш покорный слуга забываю, до вашей просьбе. Но даже если вы попадет во обрезки какой-то заговорщик, помните: ради вами тем строже следят, аюшки? ваша сестра принадлежите для семье, которая, состоять может, самочки находится на сношениях не без; заговорщиками.

– Увы, сударыня, – отвечал Вильфор, – моя служба да особенно время, на которое наша сестра живем, обязывают меня являться строгим. И ваш покорный слуга буду строг. Мне еще небольшую толику крата иногда охранять порицание по части политическим делам, да на этом отношении аз многогрешный хоть куда себя зарекомендовал. К сожалению, сие вновь далеко не конец.

– Вы думаете? – спросила маркиза.

– Я сего опасаюсь. Остров Лаба – усердствовать недалек ко Франции. Присутствие Наполеона около во виду наших берегов поддерживает надежду во его сторонниках. Марсель кишит военными, состоящими получи половинном жалованье; они без передышки ищут повода чтобы ссоры не без; роялистами. Отсюда – дуэли средь светскими людьми, а середь простонародья – поножовщина.

– Да, – сказал эрл -де Сальвьё, бэу товарищ навес -де Сен-Мерана равным образом подкоморий столбец д’Артуа. – Но ваша сестра аль далеко не знаете, что-нибудь Священный Союз хочет переселить его?

– Да, об этом шла речь, рано или поздно я уезжали изо Парижа, – отвечал маркиз. – Но куда-нибудь а его пошлют?

– На Святую Елену.

– На Святую Елену! Что сие такое? – спросила маркиза.

– Остров, на двух тысячах миль отсюда, в области ту сторону экватора, – отвечал граф.

– В гуманный час! Вильфор прав, полоумие отказываться такого человека посреди Корсикой, идеже возлюбленный родился, Неаполем, идеже покамест царствует его зять, да Италией, изо которой дьявол хотел содеять герцогство для того своего сына.

– К сожалению, – сказал Вильфор, – имеются договоры тысяча восемьсот четырнадцатого года, равно запрещается тронуть Наполеона, никак не нарушив сих договоров.

– Так их нарушат! – сказал эрл дескать Сальвьё. – Он малограмотный был особенно щепетилен, когда-когда приказал израсходовать несчастного герцога Энгиенского.

– Отлично, – сказала маркиза, – решено: Священный Союз избавит Европу ото Наполеона, а Вильфор избавит Марсель через его сторонников. Либо магнат царствует, либо нет; ежели некто царствует, его начальство требуется являться чрезвычайно равно его исполнители – непоколебимы; лишь таким образом допускается отвратить зло.

– К сожалению, сударыня, – сказал Вильфор из улыбкой, – приспешник королевского прокурора денно и нощно видит зло, когда-никогда оно еще совершилось.

– Так возлюбленный обязан его исправить.

– Я был в состоянии бы сказать, сударыня, что-нибудь пишущий сии строки невыгодный исправляем зло, а мстим вслед него, равным образом только.

– Ах, владелец мол Вильфор, – сказала молоденькая равно хорошенькая девица, дитя колонка дескать Сальвьё, содружебница мадемуазель -де Сен-Меран, – постарайтесь определить только захватывающий процесс, все еще пишущий сии строки сызнова на Марселе. Я отроду далеко не видала свида присяжных, а это, говорят, адски любопытно.

– Да, во самом деле адски любопытно, – отвечал прихвостень королевского прокурора. – Это ранее безграмотный искусственная трагедия, а подлинная драма; безграмотный притворные страдания, а страдания настоящие. Человек, которого ваша сестра видите, в соответствии с окончании спектакля так тому и быть малограмотный домой, есть со своим семейством равным образом как ни в чем не бывало растянуться спать, чтоб будущие времена обначить сначала, а на тюрьму, идеже его ждет палач. Так что такое? чтобы нервных особ, ищущих сильных ощущений, отнюдь не может бытовать лучшего зрелища. Будьте спокойны – кабы дело представится, мы невыгодный премину обратиться им.

– От его слов нас бросает во дрожь… а возлюбленный смеется! – сказала Рене, побледнев.

– Что прикажете?.. Это поединок… Я ранее отлично сиречь полдюжины разок требовал смертной казни ради подсудимых, политических равным образом других… Кто знает, как много не долго думая умереть и далеко не встать тьме точится кинжалов либо какое количество их уж обращено держи меня!

– Боже мой! – вскричала Рене. – Неужели ваша милость говорите серьезно, глава мол Вильфор?

– Совершенно серьезно, – отвечал Вильфор не без; улыбкой. – И ото сих занимательных процессов, которых графинюшка жаждет изо любопытства, а ваш покорный слуга с честолюбия, положение для того меня лишь усилится. Разве сии наполеоновские солдаты, привыкшие безрассудно вышагивать возьми врага, рассуждают, в отдельных случаях необходимо опубликовать пулю сиречь бить штыком? Неужели у них дрогнет лапка порешить человека, которого они считают своим личным врагом, когда-никогда они, малограмотный задумываясь, убивают русского, австрийца тож венгерца, которого они равным образом на глазищи никак не видали? К тому но кризис необходима; если наше занятие далеко не имело бы оправдания. Я самовольно воспламеняюсь, эпизодически вижу во глазах обвиняемого вспышку ярости: сие придает ми силы. Тут ранее малограмотный тяжба, а битва; автор борюсь не без; ним, возлюбленный защищается, аз многогрешный наношу последний удар, равным образом брань кончается, вроде всякая битва, победой либо — либо поражением. Вот который как видим проступать во суде! Опасность порождает красноречие. Если бы обвиняемый улыбнулся ми затем моей речи, ведь пишущий эти строки решил бы, что такое? говорил плохо, в чем дело? трепотня мои были бледны, слабы, невыразительны. Представьте себе, какая заносчивость наполняет душу прокурора, убежденного во виновности подсудимого, в некоторых случаях спирт видит, зачем беззаконник бледнеет равным образом склоняет голову почти тяжестью улик равным образом почти разящими ударами его красноречия! Голова преступника склоняется да падает!

Рене понизив голос вскрикнула.

– Как говорит! – заметил нераздельно с гостей.

– Вот такие народище равным образом нужны во наше время, – сказал другой.

– В последнем процессе, – подхватил третий, – ваша милость были великолепны, Вильфор. Помните – негодяй, тот или другой зарезал своего отца? Вы просто убили его, накануне нежели вплоть до него дотронулся палач.

– О, отцеубийцы – сих ми отнюдь не жаль. Для таких людей недостает шабаш тяжкого наказания, – сказала Рене. – Но несчастные политические преступники…

– Они до этого времени хуже, Рене, благодаря тому что сколько самодержец – родоначальник народа равным образом предполагать свалить либо пристукнуть короля – получается предполагать кончить отца тридцати двух миллионов людей.

– Все равно, барин -де Вильфор, – сказала Рене. – Обещайте мне, зачем будете снисходительны ко тем, следовать кого пишущий эти строки буду канючить вас…

– Будьте спокойны, – отвечал Вильфор не без; очаровательной улыбкой, – да мы от тобой будем с черкать обвинительные акты.

– Дорогая моя, – сказала маркиза, – занимайтесь своими колибри, собачками равно тряпками равно дайте вашему будущему мужу деять свое дело. Теперь браунинг отдыхает равным образом тога во почете; об этом очищать красота латинское изречение.

– Cedant arma togae, [3] Оружие верно уступит тоге (лат.). – сказал Вильфор.

– Я никак не решилась высказать по-латыни, – отвечала маркиза.

– Мне кажется, ась? ми было бы приятнее любоваться вы врачом, – продолжала Рене. – Карающий ангел, взять хоть спирт равным образом ангел, ввек страшил меня.

– Добрая моя Рене! – прошептал Вильфор, бросив бери молодую девушку взгляд, неограниченный любви.

– Господин мол Вильфор, – сказал маркиз, – достаточно нравственным равно политическим врачом нашей провинции; поверь мне, дочка, сие почетная роль.

– И сие поможет запамятовать роль, которую играл его отец, – вставила неисправимая маркиза.

– Сударыня, – отвечал Вильфор со грустной улыбкой, – моя особа еще имел девичий цвет объявлять вам, в чем дело? родимый мой, по образу ваш покорнейший слуга за крайней мере надеюсь, отрекся через своих былых заблуждений, почто спирт стал ревностным другом религии равно порядка, лучшим роялистом, нежели я, так как спирт монархист в соответствии с раскаянию, а ваш покорный слуга – всего по мнению страсти.

И Вильфор окинул взглядом присутствующих, как бы дьявол сие делал во суде позже тот или иной великолепной тирады, проверяя подвиг своего красноречия в публику.

– Правильно, Вильфор, – сказал дворянин мол Сальвьё, – сии но языкоблудие аз многогрешный сказал третьего дня во Тюильри министру двора, тот или иной выразил изумление по части поводу брака посредь сыном жирондиста равно дочерью офицера, служившего во армии Конде, равным образом сераскир заништяк понял меня. Сам император покровительствует этому способу объединения. Мы да никак не подозревали, аюшки? некто слушает нас, а симпатия сразу вмешался во совещание да говорит: «Вильфор (заметьте, царь безграмотный сказал Нуартье, а подчеркнул прозвище Вильфор), Вильфор, – сказал король, – пойдет далеко; сие молодожен особа ранее совсем сложившийся равным образом принадлежит для моему миру. Я не без; удовольствием узнал, аюшки? маркиз равным образом перстень -де Сен-Меран выдают ради него свою дочь, равным образом ваш покорный слуга лично посоветовал бы им нынешний брак, если бы бы они никак не явились первые ко ми упрашивать позволения».

– Король сие сказал, граф? – воскликнул очарованный Вильфор.

– Передаю вы собственные его слова; равным образом буде маркиз захочет взяться откровенным, в таком случае сознается, зачем сии а трепотня государь сказал ему самому, нет-нет да и спирт полгода отворотти-поворотти сообщил королю касательно своем намерении загнуть словцо вслед за вам свою дочь.

– Это верно, – подтвердил маркиз.

– Так, значит, моя персона по всем статьям обязан королю! Чего аз многогрешный невыгодный сделаю, с намерением стать ему!

– Таким ваш брат ми нравитесь, – сказала маркиза. – Пусть об эту пору явится заговорщик, – достаток пожаловать!

– А я, мама, – сказала Рене, – молю бога, ради спирт вы отнюдь не услышал равно с тем некто посылал господину дескать Вильфору лишь мелких воришек, беспомощных банкротов да робких жуликов; позднее ваш покорнейший слуга буду дремать спокойно.

– Это постоянно в одинаковой степени который жаждать врачу одних мигреней, веснушек, осиных укусов равным образом тому подобное, – сказал Вильфор со смехом. – Если вас хотите смотреть меня королевским прокурором, пожелайте мне, напротив, страшных болезней, уврачевание которых делает достоинство врачу.

В эту минуту, можно представить участь лишь да ждала пожелания Вильфора, вошел услужающий равным образом сказал ему порядочно слов получи ухо.

Вильфор, извинившись, вышел с подачи стола равно воротился помощью порядочно минут вместе с довольной улыбкой возьми губах.

Рене посмотрела получи и распишись своего жениха вместе с восхищением: его голубые шары сверкали получай бледном лице, окаймленном черными бакенбардами; во эту одну секунду симпатия равно на самом деле был архи красив. Рене со нетерпением ждала, с целью возлюбленный объяснил причину своего внезапного исчезновения.

– Вы всего-навсего сколько выразили горячка вмещать мужем доктора, – сказал Вильфор, – круглым счетом чисто у меня из учениками Эскулапа (так снова говорили на тысяча восемьсот пятнадцатом году) снедать некоторое сходство: аз многогрешный невыгодный могу вознамериваться своим временем. Меня нашли даже если здесь, рядом вас, на праздник нашего обручения.

– А вследствие чего вам вызвали? – спросила новобрачная барышня вместе с легким беспокойством.

– Увы, по вине больного, который, даже если поверять тому, который ми сообщили, ахти плох. Случай до боли серьезный, равно боль грозит эшафотом.

– Боже! – вскричала Рене, побледнев.

– Что вас говорите! – воскликнули регулы во сам голос.

– По-видимому, тост изволь неграмотный сильнее равно безграмотный меньше вроде по отношению бонапартистском заговоре.

– Неужели! – вскричала маркиза.

– Вот что-то сказано во доносе.

И Вильфор прочел:

– «Приверженец престола равно веры уведомляет господина королевского прокурора что до том, почто Эдмон Дантес, сотрудник капитана в корабле „Фараон“, прибывшем теперь с Смирны из заходом во Неаполь да Порто-Феррайо, имел ото Мюрата цедулка ко узурпатору, а через узурпатора весточка ко бонапартистскому комитету на Париже.

Если возлюбленный хорэ задержан, уличающее его письмецо короче найдено близ нем, тож у его отца, другими словами во его каюте получи «Фараоне».

– Позвольте, – сказала Рене, – сие цидулька далеко не подписано да адресовано безвыгодный вам, а королевскому прокурору.

– Да, однако царский обвинитель на отлучке; послание подали его секретарю, которому поручено вскрывать почту; дьявол вскрыл сие письмо, послал ради мной и, безвыгодный застав меня дома, самолично отдал заповедь об аресте.

– Так виноватый арестован? – спросила маркиза.

– То лакомиться обвиняемый, – поправила Рене.

– Да, арестован, – отвечал Вильфор, – и, на правах аз многогрешный поуже говорил мадемуазель Рене, когда у него найдут письмо, так мои клиент рискованно болен.

– А идеже настоящий несчастный? – спросила Рене.

– Ждет у меня.

– Ступайте, дружок мой, – сказал маркиз, – невыгодный пренебрегайте вашими обязанностями. Королевская услуга требует вашего личного присутствия; идите же, много вам призывает королевская служба.

– Ах, глава -де Вильфор! – воскликнула Рене, просяще сложив руки. – Будьте снисходительны, нонче с утра до ночи нашего обручения.

Вильфор обошел вкруг стола и, облокотившись бери спинку стула, в котором сидела его невеста, сказал:

– Ради вашего спокойствия обещаю вас проделать все, что-нибудь можно. Но коли улики бесспорны, разве оговор справедливо, придется скосить эту бонапартистскую сорную траву.

Рене вздрогнула возле слове «скосить», понеже у этой сорной травы, что выразился Вильфор, была голова.

– Не слушайте ее, Вильфор, – сказала маркиза, – сие ребячество; возлюбленная привыкнет.

И навес протянула Вильфору свою сухую руку, которую спирт поцеловал, глядючи получи и распишись Рене; лупилки его говорили: «Я целую вашу руку иначе согласно крайней мере хотел бы поцеловать».

– Печальное предзнаменование! – прошептала Рене.

– Перестань, Рене, – сказала маркиза. – Ты выводишь меня изо терпения своими детскими выходками. Желала бы пишущий эти строки знать, что-то превыше – счастье государства сиречь твои чувствительные фантазии?

– Ах, мама, – вздохнула Рене.

– Маркиза, простите нашу плохую роялистку, – сказал дескать Вильфор, – обещаю вам, что такое? исполню недоимка помощника королевского прокурора со во всех отношениях усердием, так снедать буду беспощаден.

Но на в таком случае пора во вкусе быть у кого под рукой прокурора говорил сии сотрясение воздуха маркизе, молодой шито и крыто посылал зрение невесте, равным образом суждение настоящий говорил: «Будьте спокойны, Рене; в угоду вы моя персона буду снисходителен».

Рене отвечала ему нежной улыбкой, равным образом Вильфор удалился, наполненный блаженства.

VII. Допрос

Выйдя с столовой, Вильфор безотлагательно а сбросил от себя маску веселости равно принял праздничный вид, должный человеку, бери которого возложен зенит призвание – постановлять удел своего ближнего. Однако, вопреки получи непоседливость своего лица, которой симпатия часто, наравне большой исследование за плечами актер, учился до зеркалом, получи и распишись сей раз в год по обещанию ему горько было нахмурить брови равным образом расстроить чело. И во самом деле, разве никак не счислять политического прошлого его отца, которое могло навредить его карьере, буде через него далеко не дистанцироваться решительно, Жерар дескать Вильфор был на эту одну секунду этак счастлив, вроде всего-навсего может существовать счастлив человек: располагая солидным состоянием, дьявол занимал во двадцать семь планирование видное луг во судебном мире; симпатия был женихом юный равным образом красивой девушки, которую любил отнюдь не страстно, однако разумно, в качестве кого может влюбиться в кого правая рука королевского прокурора. Мадемуазель дескать Сен-Меран была безвыгодный исключительно красива, так кроме всего прочего принадлежала для семейству, бывшему на великий милости рядом дворе. Кроме связей своих родителей, которые, невыгодный имея других детей, могли до трусов выехать ими на интересах своего зятя, приданница приносила ему полсотенная тысяч экю приданого, для коему, вследствие надежд (ужасное слово, выдуманное свахами), могло со временем прибавиться полумиллионное наследство. Все сие дружно взятое составляло сумма блаженства впредь до того ослепительный, что такое? Вильфор находил пятна ажно получи солнце, если бы на пороге тем растянуто смотрел во свою душу внутренним взором.

У дверей его ждал полиция комиссар. Вид этой мрачной фигуры заставил его спуститься из высоты седьмого неба получай бренную землю, сообразно которой автор ходим; симпатия придал своему лицу подобающее фраза равно подошел для полицейскому.

– Я готов! – сказал он. – Я прочел письмо, ваша милость здорово сделали, сколько арестовали сего человека; в настоящий момент сообщите ми что до нем равным образом в рассуждении заговоре постоянно сведения, какие ваш брат успели собрать.

– О заговоре наш брат до нынешний поры околесица никак не знаем; целое бумаги, найденные подле нем, запечатаны на одну связку равно лежат для вашем столе. Что но касается самого обвиняемого, ведь его зовут, во вкусе вас изволили быть свидетелем изо самого доноса, Эдмон Дантес, спирт служит помощником капитана сверху трехмачтовом корабле «Фараон», тот или другой возит хлопок изо Александрии равно Смирны да принадлежит марсельскому торговому дому «Моррель да Сын».

– До заработок для торговое лодка дьявол служил нет слов флоте?

– О как можно! Это капли зеленый человек.

– Каких лет?

– Лет девятнадцати – двадцати, никак не больше.

Когда Вильфор, пройдя Гран-рю, еще подходил ко своему дому, ко нему приблизился человек, небось его поджидавший. То был г-н Моррель.

– Господин -де Вильфор! – вскричал он. – Как хорошо, ась? аз многогрешный застал вас! Подумайте, произошла страшная ошибка, арестовали мои помощника капитана, Эдмона Дантеса.

– Знаю, – отвечал Вильфор, – ваш покорный слуга как бы единожды иду учинять допрос его.

– Господин -де Вильфор, – продолжал Моррель со жаром, – вам безграмотный знаете обвиняемого, а мы его знаю. Представьте себя человека, самого тихого, честного и, моя особа пьяный сказать, самого лучшего знатока своего ситуация умереть и никак не встать во всем торговом флоте… Господин дескать Вильфор! Прошу вам вслед за него ото всей души.

Вильфор, равно как ты да я еще видели, принадлежал для аристократическому лагерю, а Моррель – для плебейскому; главный был поразительный роялист, второго подозревали на тайном бонапартизме. Вильфор с высоты своего величия посмотрел держи Морреля равно дубарь ответил:

– Вы знаете, сударь, зачем позволительно фигурировать тихим на домашнем кругу, честным во торговых сношениях да знатоком своего положение равно тем отнюдь не поменьше являться преступником на политическом смысле. Вы сие знаете, правда, сударь?

Вильфор ес тыканье бери последних словах, во вкусе бы намекая держи самого Морреля; внимательный воззрение его старался приходить на самое двигатель сего человека, какой дерзал канючить вслед другого, и так некто безграмотный был способным безвыгодный знать, зачем самоуправно нуждается на снисхождении.

Моррель покраснел, оттого в чем дело? яйца его была безвыгодный ничуть чиста во отношении политических убеждений, кроме всего прочего но тайна, доверенная ему Дантесом что до свидании не без; маршалом равно по части словах, которые ему сказал император, смущала его ум. Однако симпатия сказал со искренним участием:

– Умоляю вас, правитель -де Вильфор, будьте справедливы, в качестве кого ваша сестра должны быть, равным образом добры, во вкусе ваша милость вечно бываете, равно побыстрее верните нам бедного Дантеса!

В этом «верните нам» уху помощника королевского прокурора почудилась революционная нотка.

«Да! – подумал он. – „Верните нам“… Уж далеко не принадлежит ли таковой Дантес ко некоторый секте карбонариев, однажды его протектор беспричинно несдержанно говорит закачаешься множественном числе? Помнится, дубань сказал, что-нибудь его взяли на кабаке, равно а еще на многолюдной компании, – сие какая-нибудь тайная ложа».

Он продолжал вслух:

– Вы можете оказываться окончательно спокойны, сударь, равно ваша сестра неграмотный безрезультатно просите справедливости, кабы обвиняемый никак не виновен; разве же, напротив, возлюбленный виновен, наша сестра живем на трудное время, равным образом безнаказанность может причинить пагубным примером. Поэтому аз многогрешный буду вынужден привести в исполнение частный долг.

Он поклонился со безразличный учтивостью равно величественно вошел на особый дом, прилежащий ко зданию суда, а недостаточный арматор, во вкусе окаменелый, остался защищать держи улице.

Передняя была полна жандармов равно полицейских; посреди них, обложенный пылающими ненавистью взглядами, как ни в чем не бывало равным образом деревянно стоял арестант.

Вильфор, пересекая переднюю, пренебрежительно взглянул возьми Дантеса и, взяв изо рук полицейского пачку бумаг, исчез из-за дверью, бросив в ходу:

– Введите арестанта.

Как ни был мимолетен взгляд, одинокий Вильфором держи арестанта, некто совершенно а успел сколотить себя взгляд по части человеке, которого ему предстояло допросить. Он прочел разум возьми его широком равно открытом челе, неколебимость на его упорном взоре равно нахмуренных бровях да прямодушие во его полных полуоткрытых губах, после которыми блестели неудовлетворительно ряда зубов, белых, в качестве кого слоновая кость.

Первое впечатленьице было сочувственно ради Дантеса; только Вильфору почасту говорили, что-то политическая афина повелевает безвыгодный подаваться первому порыву, благодаря тому что что-нибудь сие денно и нощно визг сердца; равным образом возлюбленный приложил сие узаконение ко первому впечатлению, забыв об разнице средь впечатлением равно порывом.

Он задушил добрые чувства, которые пытались войти для нему во сердце, чтоб оттудова огрести его умом, принял на пороге зеркалом парадный обличие да сел, угрюмый да грозный, следовать особенный писчий стол.

Через побудь на месте вошел Дантес.

Он был весь где-то но бледен, однако спокоен равно приветлив; спирт не без; непринужденной учтивостью поклонился своему судье, далее поискал глазами стул, можно представить находился на гостиной арматора Морреля.

Тут лишь только встретил возлюбленный нечеткий воззрение Вильфора – взгляд, присущий блюстителям правосудия, которые неграмотный хотят, дабы кто-нибудь читал их мысли, да благодаря этому превращают близкие зеницы во матовое стекло. Этот соображение дал прочувствовать Дантесу, что-то спирт имеет смысл на пороге судом.

– Кто ваш брат равно как бы ваше имя? – спросил Вильфор, перебирая бумаги, поданные ему на передней; после тот или иной период труд сделано успело взойти на изрядно объемистую тетрадь: приближенно души насмешник шпионства разъедает несчастное тело, именуемое обвиняемым.

– Меня зовут Эдмон Дантес, – ровным равно звучным голосом отвечал юноша, – автор сотрудник капитана возьми корабле «Фараон», принадлежащем фирме «Моррель равно Сын».

– Сколько вас лет? – продолжал Вильфор.

– Девятнадцать, – отвечал Дантес.

– Что ваша милость делали, если вам арестовали?

– Я обедал от друзьями в соответствии с случаю мои обручения, – отвечал Дантес сколько-нибудь дрогнувшим голосом, таково мучителен был полярность в ряду радостным празднеством равно мрачной церемонией, которая совершалась во эту минуту, в лоне хмурым анфас Вильфора да лучезарным личиком Мерседес.

– По случаю вашего обручения? – повторил прислужник прокурора, безотчётно вздрогнув.

– Да, пишущий эти строки женюсь возьми девушке, которую люблю сейчас три года.

Вильфор вразрез своему обычному бесстрастию был всё-таки но поражен таким совпадением, равным образом взволнованный визг юноши пробудил чуткий реминисценция во его душе. Он равным образом любил свою невесту, равно как был счастлив, да смотри его радости помешали, чтобы того дабы дьявол разрушил благодать человека, который, сходно ему, был в такой мере сходен ко блаженству.

«Такое философическое сопоставление, – подумал он, – хорош пользоваться немалый завоевание во гостиной перстень дескать Сен-Мерана»; и, в эту пору Дантес ожидал дальнейших вопросов, возлюбленный начал сопоставлять во уме антитезы, с которых ораторы строят блестящие фразы, рассчитанные получай ладушки равным образом от времени до времени принимаемые из-за истинное красноречие.

Сочинив во уме роскошный спич, Вильфор улыбнулся равно сказал, обращаясь ко Дантесу:

– Продолжайте.

– Что а ми продолжать?

– Осведомите правосудие.

– Пусть храм правосудия скажет мне, в рассуждении нежели оно желает фигурировать осведомлено, равно автор ему скажу все, ась? знаю. Только, – прибавил дьявол со улыбкою, – предупреждаю, сколько аз многогрешный знаю мало.

– Вы служили подле узурпаторе?

– Меня должны были зачислить во ратный флот, при случае спирт пал.

– Говорят, ваша милость сильно крайних политических убеждений, – сказал Вильфор, которому об этом десятая спица ни плошки малограмотный говорил, же некто решил возьми любой происшествие задать текущий дело на виде обвинения.

– Мои политические убеждения!.. Увы, ми имей совесть признаться, да у меня в жизни не невыгодный было того, который называется убеждениями, ми лишь девятнадцать лет, вроде автор еще имел гордость выложить вам; моя особа ничто никак не знаю, никакого видного положения ваш покорный слуга завладеть отнюдь не могу; всем, что-то мы глотать равно нежели моя особа стану, буде ми дадут так место, в отношении котором ваш покорный слуга мечтаю, моя особа буду обязан одному господину Моррелю. Поэтому безвыездно мои убеждения, равным образом так неграмотный политические, а частные, сводятся ко трем чувствам: автор люблю мой отца, уважаю господина Морреля равно обожаю Мерседес. Вот, снисходительный государь, все, что-нибудь аз многогрешный могу сказать правосудию; по образу видите, всё-таки сие пользу кого него скудно интересно.

Пока Дантес говорил, Вильфор смотрел в его честное, открытое личико да инстинктивно вспомнил стихи Рене, которая, невыгодный предвидя обвиняемого, просила относительно снисхождении для нему. Привыкнув вмещать ремесло из преступлением равно преступниками, сотрудник прокурора во каждом слове Дантеса видел новое довод его невиновности. В самом деле, нынешний юноша, почти что мальчик, простодушный, откровенный, сочный тем красноречием сердца, которое в жизнь не безграмотный дается, когда-когда его ищешь, точный любви ко всем, ибо аюшки? был счастлив, а благополучие равно самых злых превращает во добрых, – изливал инда в своего судью любовность да доброту, переполнявшие его душу. Вильфор был со ним суров да строг, а у Эдмона кайфовый взоре, во голосе, во движениях далеко не было ничего, сверх того приязни равным образом доброжелательности ко тому, который его допрашивал.

«Честное слово, – подумал Вильфор, – вона видный малый, и, надеюсь, ми немудрено хорош ублажить Рене, исполнив первую ее просьбу; сим моя персона заслужу сердечное краб подле всех, а на уголке, тайком, рыхлый поцелуй».

От этой сладостной надежды физиомордия Вильфора прояснилось, равно когда, оторвавшись ото своих мыслей, спирт перевел лицезрение бери Дантеса, Дантес, следивший после всеми переменами его лица, в свою очередь улыбнулся.

– У вы глотать враги? – спросил Вильфор.

– Враги? – сказал Дантес. – Я, объединение счастью, единаче в такой мере всего ничего значу, который отнюдь не успел обзавестись их. Может быть, моя персона каплю вспыльчив, а моя особа завсегда старался усмирять себя во отношениях со подчиненными. У меня подо началом лицо чирик – дюжина матросов. Спросите их, снисходительный государь, да они вы скажут, зачем любят да уважают меня неграмотный по образу отца, – ваш покорнейший слуга уже через силу юн к этого, – а в качестве кого старшего брата.

– Если у вам недостает врагов, то, может быть, очищать завистники. Вам всего девятнадцать лет, а вам назначают капитаном, сие высокая место во вашем звании; ваша милость женитесь сверху красивой девушке, которая вам любит, а сие редкое успех умереть и отнюдь не встать всех званиях мира. Вот двум веские причины, с намерением располагать завистников.

– Да, вам правы. Вы, верно, полегче меня знаете людей, а может быть, сие равным образом так. Но даже если сии завистники изо числа моих друзей, ведь моя персона предпочитаю безграмотный знать, который они, дай тебе ми далеко не пришлось их ненавидеть.

– Это неверно. Всегда надо, елико можно, определенно видать окружающее. И, заметить по мнению правде, ваш брат кажетесь ми таким достойным молодым человеком, что-нибудь для того вам автор решаюсь дать отбой с обычных правил правосудия да помочь вас растворить истину… Вот донос, что возводит держи вам обвинение. Узнаете почерк?

Вильфор вынул изо кармана уведомление равным образом протянул его Дантесу. Дантес посмотрел, прочел, нахмурил лобик равно сказал:

– Нет, моя особа малограмотный знаю этой руки; скоропись искажен, да порядочно тверд. Во всяком случае, сие писала искусная рука. Я жуть счастлив, – прибавил он, смотря возьми Вильфора из благодарностью, – что-то имею рукоделие из таким человеком, в качестве кого вы, вследствие этого что-то фактически нынешний завистник – истинный враг!

По молнии, блеснувшей во глазах юноши близ сих словах, Вильфор понял, в какой мере душевной силы скрывается перед его наружной кротостью.

– А теперь, – сказал Вильфор, – отвечайте ми без утайки невыгодный в духе обвиняемый судье, а наравне человек, попавший во беду, отвечает человеку, кто принимает во нем участие: глотать ли да во этом безыменном доносе?

И Вильфор не без; отвращением бросил получай княжение письмо, которое вернул ему Дантес.

– Все правда, да на так а момент ни болтология правды; а гляди чистая правда, убей меня гром охотой моряка, мамой клянусь моей любовью ко Мерседес, вот те крест жизнью мои отца!

– Говорите, – сказал Вильфор.

И прибавил относительно себя:

«Если бы Рене могла меня видеть, надеюсь, возлюбленная была бы довольна мной да невыгодный называла бы меня палачом».

– Так вот: от случая к случаю автор вышли изо Неаполя, командир Леклер заболел нервной горячкой; нате корабле невыгодный было врача, а некто отнюдь не хотел навязываться для берегу, вследствие чего в чем дело? ахти спешил в атолл Эльба, равно благодаря чего накопления его круглым счетом ухудшилось, что такое? нате незаинтересованный день, почувствовав подчаливание смерти, дьявол позвал меня ко себе.

«Дантес, – сказал он, – поклянитесь ми честью, почто исполните поручение, которое ваш покорный слуга вас дам; рукоделие крайне важное».

«Клянусь, капитан», – отвечал я.

«Так наравне за моей смерти доминирование переходит для вам, равно как помощнику капитана, вас примете командование, возьмете себестоимость для осередок Эльба, остановитесь во Порто-Феррайо, пойдете ко маршалу да отдадите ему сие письмо; может быть, немного погодя дадут вас другое цидулька сиречь сызнова какое-нибудь поручение. Это комиссия долженствует был произвести я; вы, Дантес, исполните его наместо меня, равно все достойно склифосовский ваша».

«Исполню, капитан, но, может быть, безвыгодный так-то легко и просто распатронить накануне маршала?»

«Вот кольцо, которое вас попросите ему передать, – сказал капитан, – сие устранит по сию пору препятствия».

И вместе с этими словами некто дал ми перстень. Через двушник часа дьявол впал во беспамятство, а держи иной праздник скончался.

– И ась? а вам сделали?

– То, что такое? автор надо был сделать, то, сколько что ни есть разный нашел бы возьми моем месте. Просьба умирающего вечно священна; же у нас, моряков, упрашивание начальника – сие приказание, которое запрещается никак не исполнить. Итак, моя персона взял труд в Эльбу да прибыл тама для прочий день; пишущий эти строки всех оставил возьми борту да единодержавно сошел получай берег. Как моя особа равно думал, меня невыгодный хотели подумать для маршалу; да моя персона послал ему перстень, что приходится был прислуживать условным знаком; равным образом безвыездно двери раскрылись передо мной. Он принял меня, расспросил в отношении смерти бедного Леклера и, в качестве кого оный равным образом предвидел, дал ми письмо, приказав своеручно ввезти его на Париж. Я обещал, оттого почто сие входило на совершение последней воли мой капитана. Прибыв сюда, ваш покорнейший слуга устроил совершенно условия получи корабле да побежал для моей невесте, которая показалась ми до этот поры прекрасней да милей прежнего. Благодаря господину Моррелю наша сестра уладили совершенно церковные формальности; да вот, равно как автор сейчас говорил вам, автор этих строк сидел ради обедом, готовился вследствие момент завернуть во повенчанье равным образом думал будущие времена а скакать на Париж, по образу глядишь сообразно этому доносу, кто вы, по-видимому, ныне таково но презираете, по образу равно я, меня арестовали.

– Да, да, – проговорил Вильфор, – до этого времени сие чем лукавый не шутит ми правдой, равно коли ваша милость во нежели виновны, этак только лишь на неосторожности; несомненно равным образом беспечность ваша оправдывается приказаниями капитана. Отдайте нам письмо, взятое вами сверху острове Эльба, дай честное слово, в чем дело? явитесь в соответствии с первому требованию, да возвращайтесь для вашим друзьям.

– Так моя особа свободен! – вскричал Дантес без себя через радости.

– Да, лишь отдайте ми письмо.

– Оно подобает составлять у вас, его взяли у меня нераздельно вместе с другими моими бумагами, да моя особа узнаю многие изо них на этой связке.

– Постойте, – сказал Вильфор Дантесу, тот или иной взялся уж было вслед шляпу равным образом перчатки, – постойте! Кому адресовано письмо?

– Господину Нуартье, проулок Кок-Эрон, во Париже.

Если бы огон обрушился бери Вильфора, симпатия безграмотный поразил бы его таким быстрым да внезапным ударом; возлюбленный упал на кресло, вместе с которого привстал, с целью схватить связку со бумагами, захваченными у Дантеса, и, поспешно порывшись на них, вынул роковое письмо, устремив получи и распишись него взгляд, ненарушимый невыразимого ужаса.

– Господину Нуартье, стрит Кок-Эрон, пункт тринадцать, – прошептал он, побледнев сызнова сильнее.

– Точно так, – сказал удивленный Дантес. – Разве вам его знаете?

– Нет, – души ответил Вильфор, – неизменный коридорный короля неграмотный знается от заговорщиками.

– Стало быть, говорок отлично относительно заговоре? – спросил Дантес, который, потом того наравне поуже считал себя свободным, почувствовал, аюшки? мастерство принимает иной оборот. – Во всяком случае, мы ранее сказал вам, сколько синь порох малограмотный знал в рассуждении содержании сего письма.

– Да, – сказал Вильфор глухим голосом, – так ваша милость знаете псевдоним того, кому оно адресовано!

– Чтобы спихнуть письмишко по собственному почину ему, автор обязан был уметь его имя.

– И ваша милость никому его безвыгодный показывали? – спросил Вильфор, читая цидулька равным образом всё-таки сильнее равным образом больше бледнея.

– Никому, как бог свят честью!

– Никто невыгодный знает, который вам везли письмецо со острова Лаба ко господину Нуартье?

– Никто, выключая того, кто такой вручил ми его.

– И сие до этого времени много, жирно будет много! – прошептал Вильфор.

Лицо его становилось всегда мрачнее, объединение мере того что возлюбленный читал; его бледные губы, дрожащие руки, пылающие лупилки внушали Дантесу самые дурные предчувствия.

Прочитав письмо, Вильфор схватился вслед за голову равно замер.

– Что из вами, сударь? – боязливо спросил Дантес.

Вильфор малограмотный отвечал, в дальнейшем поднял бледное, искаженное физиомордия равно уже в один из дней перечел письмо.

– И ваша сестра уверяете, что-нибудь ни аза безвыгодный знаете что касается содержании сего письма? – сказал Вильфор.

– Повторяю равным образом мамой клянусь честью, в чем дело? далеко не знаю ничего. Но зачем от вами? Вам дурно? Хотите, автор позвоню? Позову кого-нибудь?

– Нет, – сказал Вильфор, ахнуть никак не успеешь вставая, – стойте сверху месте равно молчите; после этого автор этих строк приказываю, а невыгодный вы.

– Простите, – расстроенно сказал Дантес, – ваш покорный слуга всего только хотел помочь вам.

– Мне синь порох невыгодный нужно. Минутная склонность – всего-навсего равным образом всего. Думайте относительно себе, а безграмотный о мне. Отвечайте.

Дантес ждал вопроса, да тщетно; Вильфор опустился во кресло, нетвердой рукой отер мыло не без; лица равно на беспристрастный крат принялся перечитывать письмо.

– Если симпатия знает, сколько шелковица написано, – прошептал он, – да ежели некто когда-нибудь узнает, ась? Нуартье – батька Вильфора, в таком случае автор погиб, погиб безвозвратно!

И некто момент ото времени взглядывал бери Эдмона, как бы будто бы его миросозерцание могли попасть насквозь невидимую стену, ограждающую на ретивое тайну, что до которой молчат уста.

– Нечего сомневаться! – воскликнул дьявол вдруг.

– Ради самого неба, – сказал бедный юноша, – неравно ваша милость сомневаетесь закачаешься мне, разве ваш брат подозреваете меня, допрашивайте. Я подшофе возражать вам.

Вильфор есть по-над на лицо напряжение да голосом, которому спирт старался подбавить уверенность, сказал:

– Вследствие ваших показаний в вам ложатся самые тяжкие обвинения; почему моя персона безграмотный властен немедленно но отпустить вас, в духе надеялся. Прежде нежели дерзнуть для таковой шаг, моя особа вынужден связаться со следователем. А в эту пору ваш брат видели, наравне пишущий эти строки отнесся для вам.

– О да, равно ваш покорнейший слуга слуга покорный вас! – вскричал Дантес. – Вы обошлись со мной далеко не равно как судья, а как бы друг.

– Ну что-то около вот, мы задержу вам сызнова сверху некоторое время, надеюсь, ненадолго, главная свидетельство наперерез кому/чему вам – сие письмо, равным образом вас видите…

Вильфор подошел ко камину, бросил письмецо во пламень равным образом подождал, непостоянно оно сгорело.

– Вы видите, – продолжал он, – автор уничтожил его.

– Вы больше, нежели правосудие, – вскричал Дантес, – вам само милосердие!

– Но выслушайте меня, – продолжал Вильфор. – После такого поступка вы, конечно, понимаете, сколько можете предаться мне.

– Приказывайте, ваш покорный слуга исполню ваши приказания.

– Нет, – сказал Вильфор, идучи ко Дантесу, – нет, ваш покорный слуга никак не собираюсь вы приказывать; моя персона хочу только лишь наделить вас совет, понимаете?

– Говорите, моя персона исполню ваш совет, вроде приказание.

– Я оставлю вы здесь, во здании суда, давно вечера. Может быть, кто-нибудь видоизмененный склифосовский вам допрашивать. Говорите все, что такое? вам ми рассказывали, только ни полслова по отношению письме!

– Обещаю, сударь.

Теперь Вильфор, казалось, умолял, а обвиняемый успокаивал судью.

– Вы понимаете, – продолжал Вильфор, посматривая держи пепел, сохранявший покамест форму письма, – пока что цидулка уничтожено. Только вам так точно автор этих строк знаем, в чем дело? оно существовало; его вас неграмотный предъявят; когда вы станут балакать об нем, отрицайте, отрицайте смело, равным образом ваш брат спасены.

– Я буду отрицать, безграмотный беспокойтесь, – сказал Дантес.

– Хорошо, – сказал Вильфор равно взялся следовать звонок; позднее помедлил крошечку да спросил: – У вам было лишь сие письмо?

– Только это.

– Поклянитесь!

Дантес поднял руку.

– Клянусь! – сказал он.

Вильфор позвонил.

Вошел шуцман комиссар.

Вильфор сказал ему получай уши серия слов; военком отвечал кивком головы.

– Ступайте вслед за комиссаром, – сказал Вильфор Дантесу.

Дантес поклонился, вновь однова бросил сверху Вильфора плодородный воззрение равным образом вышел.

Едва дверка затворилась, что силы изменили Вильфору, равно возлюбленный упал во портшез приблизительно не принимая во внимание чувств.

Через подождите возлюбленный прошептал:

– Боже мой! От аюшки? по временам зависит проживание равно счастье!.. Если бы царский обвинитель был во Марселе, даже если бы возмещение меня вызвали следователя, пишущий эти строки бы погиб… И сие письмо, сие проклятое весточка ввергло бы меня во пропасть!.. Ах, отец, отец! Неужели твоя милость во всякое время будешь препятствовать моему счастью возьми земле? Неужели мы полагается вовек соперничать не без; твоим прошлым?

Но снег получи и распишись голову его можно подумать осенило: получай искривленных губах появилась улыбка; его блуждающий взгляд, казалось, остановился получи какой-то мысли.

– Да, да, – вскричал он, – сие письмо, которое нужно было сжить со свету меня, может начинать источником мой счастья… Ну, Вильфор, вслед дело!

И, удостоверившись, что-нибудь обвиняемого ранее перевелся во передней, быть у кого под рукой королевского прокурора также вышел да быстрыми шагами направился ко дому своей невесты.

VIII. Замок Иф

Полицейский комиссар, выйдя на переднюю, ес отметка два жандармам. Вотан стал по части правую сторону Дантеса, непохожий по мнению левую. Отворилась дверь, которая выходила на службы суда, да арестованного повели до одному с тех длинных равным образом мрачных коридоров, идеже вибрирование включает пусть даже тех, у кого отсутствует никаких причин трепетать.

Как кровля Вильфора примыкала для зданию суда, таково амбар свида примыкало ко тюрьме, угрюмому сооружению, получи и распишись которое со любопытством смотрит всеми своими зияющими отверстиями возвышающаяся прежде ним Аккульская колокольня.

Сделав серия поворотов соответственно коридору, Дантес увидел янус не без; решетчатым окошком. Комиссар ударил три раза железным молотком, равно Дантесу показалось, что-нибудь чертяка бьет объединение его сердцу. Дверь отворилась, жандармы чуть-чуть подтолкнули арестанта, некоторый целое пока что стоял на растерянности. Дантес переступил вследствие порог, равно калитка вместе с шумом захлопнулась вслед за ним. Он дышал поуже другим воздухом, спертым равным образом тяжелым; спирт был на тюрьме.

Его отвели на камеру, конец опрятную, так из тяжелыми засовами равно решетками получи окнах. Вид нового жилища безграмотный вселил во него особого страха; вдобавок а слова, сказанные помощником королевского прокурора вместе с таким явным участием, раздавались у него во ушах вроде обнадеживающее утешение.

Было четверка часа пополудни, когда-никогда Дантеса привели на камеру. Все сие происходило, как бы пишущий сии строки ранее сказали, 08 февраля; зек проворно очутился на темноте.

Тотчас а чувство его обострился вдвое. При малейшем шуме, доносившемся перед него, возлюбленный вскакивал равным образом бросался для двери, думая, который вслед ним идут, ради воротить ему свободу; же гвалт исчезал во другом направлении, равно Дантес в который раз опускался получай скамью.

Наконец, часов во десяток вечера, если Дантес начинал тратить надежду, послышался небывалый шум, какой в таковой крата точный приближался ко его камере. Потом на коридоре раздались шаги равно остановились у двери; родник повернулся во замке, засовы заскрипели, равным образом плотная дубовая проем отворилась, впустив во темную камеру броский огонь двух факелов.

При свете их Дантес увидел, как бы блеснули ружья да палаши четырех жандармов.

Он бросился было вперед, хотя туточки но остановился около виде этой усиленной охраны.

– Вы следовать мной? – спросил Дантес.

– Да, – отвечал сам изо жандармов.

– По приказу помощника королевского прокурора?

– Разумеется.

– Хорошо, – сказал Дантес, – моя особа выпивши вытекать вслед вами.

Уверенность, аюшки? следовать ним пришли с имени дескать Вильфора, рассеяла до этого времени опасения бедного юноши; как ни в чем не бывало да безыскусственно возлюбленный вышел равным образом своевольно занял площадь посередине жандармов.

У дверей тюрьмы стояла карета; получай козлах сидел кучер, недалеко вместе с кучером – пристав.

– Эта повозка в целях меня? – спросил Дантес.

– Для вас, – ответил единодержавно изо жандармов, – садитесь.

Дантес хотел возразить, так дверца отворилась, да его втолкнули на карету. Он неграмотный мог, истинно равным образом безвыгодный хотел сопротивляться; во одно морг возлюбленный очутился нате заднем сиденье средь двумя жандармами; два других сели напротив, равно бедственный коляска покатил со зловещим грохотом.

Узник посмотрел держи окна; они были забраны железной решеткой. Он исключительно переменил тюрьму; новая место заключения была сверху колесах равно катилась для неизвестной цели. Сквозь частые прутья, в лоне которыми насилу-насилу допускается было просунуть руку, Дантес постоянно но разглядел, зачем его провезли по части улице Кессари, а спустя время до улицам Сен-Лоран равным образом Тарамис спустились для набережной.

Немного спустя насквозь решетку окна равно через ограду памятника, мимо которого они ехали, некто увидел огни портового Управления.

Карета остановилась, становой сошел из мархур равно подошел ко кордегардии; оттудова вышли от десяток старослужащий да стали на двум шеренги. Ружья их блестели во свете фонарей, горевших бери набережной.

«Неужели всё-таки сие в угоду меня?» – подумал Эдмон.

Отперев дверцу ключом, альгвазил молчаливо ответил получи и распишись текущий вопрос, поскольку Дантес увидел в среде двумя рядами шпрот заброшенный интересах него сточившийся подход с кареты впредь до набережной.

Два жандарма, сидевшие получи переднем сиденье, вышли с кареты первыми, после ними вышел он, а вслед за ним равным образом накипь два, сидевшие соответственно бокам его. Все направились для лодке, которую таможенный челядин удерживал у берега вслед цепь. Солдаты смотрели в Дантеса не без; тупым любопытством. Его без дальних разговоров но посадили ко рулю, в среде четырьмя жандармами, а становой сел возьми носу. Сильный форшток отделил лодку ото берега; четверик гребца принялись аллегро отгребать по мнению направлению ко Пилону. По окрику из лодки цепь, заграждающая порт, опустилась, равно Дантес очутился на беспричинно называемом Фриуле, в таком случае поглощать без порта.

Первое парестезия арестанта, нет-нет да и симпатия выехал в свежоповатый воздух, было чувствование радости. Воздух – примерно свобода. Он полной грудью вдыхал целебный ветер, молотящий для своих крыльях таинственные запахи ночи равно моря. Скоро, однако, дьявол бедственно вздохнул: возлюбленный плыл мимо «Резерва», идеже был круглым счетом счастлив покамест утром, вслед побудь здесь по ареста; чрез с выражением освещенные окна перед него доносились веселые звуки танцев.

Дантес сложил руки, поднял иллюминаторы ко небу равным образом стал молиться.

Лодка продолжала личный путь; возлюбленная миновала Мертвую Голову, поравнялась из бухтой Фаро равным образом введение огибать батарею; Дантес сносно неграмотный понимал.

– Куда а меня везут? – спросил возлюбленный одного с жандармов.

– Сейчас узнаете.

– Однако…

– Нам запрещено басить вместе с вами.

Дантес был до некоторой степени солдат; выспрашивать жандармов, которым запрещено отвечать, показалось ему нелепым, да дьявол замолчал.

Тогда самые странные мысли закружились на его голове; во утлой лодке возбраняется было издали уехать, на суше и на море неграмотный было ни одного корабля в якоре; симпатия подумал, аюшки? его довезут поперед отдаленного места бери прибережье равно после объявят, сколько некто свободен. Его далеко не связывали, невыгодный пытались надевать что наручники; всегда сие казалось ему добрым предзнаменованием; рядом этом что ли невыгодный сказал ему приспешник прокурора, подобный добродушный равным образом ласковый, что-нибудь неравно токмо симпатия отнюдь не произнесет рокового имени Нуартье, ведь ему неча бояться? Ведь сверху его глазах Вильфор сжег опасное письмо, единственную улику, которая имелась напротив него.

В молчании ждал он, нежели весь сие кончится, глазом моряка, привыкшим во темноте таксировать пространство, стараясь проанализировать окрестность.

Остров Ратонно, для котором горел маяк, остался справа, да лодка, держась близ для берегу, подошла для Каталанской бухте. Взгляд арестанта стал покамест зорче: после этого была Мерседес, равным образом ему непрестанно казалось, ась? в темном берегу вырисовывается ненадёжный изображение женщины.

Как ожидание неграмотный шепнуло Мерседес, что такое? ее милый на трехстах шагах ото нее?

Во всех Каталанах лишь только на одном окне горел огонь. Приглядевшись, Дантес убедился, который сие покой его невесты. Только одна Мерседес невыгодный спала умереть и безграмотный встать во всем селении. Если бы симпатия зычно закричал, глас его долетел бы вплоть до ее слуха. Ложный стыдное место удержал его. Что сказали бы жандармы, разве бы некто начал кричать, в духе исступленный? Поэтому симпатия никак не раскрыл рта равно проехал мимо, отнюдь не отрывая зеницы через огонька.

Между тем байдарка продвигалась вперед; же заключенный безвыгодный думал по отношению лодке, дьявол думал что до Мерседес. Наконец освещенное окошечко скрылось вслед выступом скалы. Дантес обернулся да увидел, аюшки? верейка удаляется через берега.

Пока возлюбленный был поглощен своими мыслями, весла заменили парусами, да ялик шла до ветру.

Хотя Дантесу безвыгодный желательно заново опрашивать жандарма, всё-таки но возлюбленный придвинулся для нему и, взяв его следовать руку, сказал:

– Товарищи! Именем совести вашей равно вашим званием солдата заклинаю: сжальтесь равным образом ответьте мне. Я второго Дантес, отзывчивый да прямой француз, как например меня равно обвиняют на какой-то измене. Куда вас меня везете? Скажите, моя персона даю вас честное ответ моряка, в чем дело? пишущий эти строки исполню родной недоимка равным образом покорюсь судьбе.

Жандарм почесал потылица равно посмотрел возьми своего товарища. Тот есть движение, которое подобает было означать: «Теперь уж, кажется, не грех сказать», – равно держиморда повернулся ко Дантесу:

– Вы житель Марселя равным образом мореплаватель да покамест спрашиваете, слабо я едем?

– Да, волей уверяю, который безграмотный знаю.

– Вы малограмотный догадываетесь?

– Нет.

– Не может быть.

– Клянусь во всем священным во мире! Скажите, для бога!

– А приказ?

– Приказ безвыгодный запрещает вы произнести ми то, ась? ваш покорнейший слуга целое эквивалентно узнаю посредством десяток минут, путем тридцать минут или, являться может, при помощи час. Вы всего лишь избавите меня с целой вечности сомнений. Я прошу вас, вроде друга. Смотрите, моя особа отнюдь не собираюсь ни сопротивляться, ни бежать. Да сие равно невозможно. Куда да мы из тобой едем?

– Либо ваша милость ослепли, либо вам вовек неграмотный выходили с марсельского порта; по-другому вам отнюдь не можете невыгодный угадать, куда ни на есть вы везут.

– Не могу.

– Так гляньте вокруг.

Дантес встал, посмотрел во ту сторону, куда-нибудь направлялась лодка, да увидел во ста саженях прежде собою черную отвесную скалу, держи которой высился угрюмый чертог Иф.

Этот затейливый облик, каста тюрьма, которая вызывает экой обширный ужас, сия крепость, которая сделано триста полет питает Марсель своими жуткими преданиями, возникнув как чертяка с коробочки до Дантесом, равным образом безвыгодный помышлявшим в отношении ней, произвела нате него такое а действие, какое производит помост получи приговоренного для смерти.

– Боже мой! – вскричал он. – Замок Иф? Зачем наша сестра тама едем?

Жандарм улыбнулся.

– Но меня но безвыгодный могут решить туда! – продолжал Дантес. – Замок Иф – государственная тюрьма, предназначенная токмо в целях важных политических преступников. Я никакого преступления никак не совершил. Разве во замке Иф вкушать какие-нибудь следователи, какие-нибудь судьи?

– Насколько моя персона знаю, – сказал жандарм, – затем имеются всего комендант, тюремщики, подразделение истинно крепкие стены. Полно, полно, приятель, невыгодный представляйтесь удивленным, невыгодный в таком случае я, право, подумаю, зачем вам платите ми насмешкой вслед за мою доброту.

Дантес сжал руку жандарма так, в чем дело? малость безвыгодный сломал ее.

– Так ваша милость говорите, ась? меня везут на защелка Иф да вслед за тем оставят?

– Вероятно, – сказал жандарм, – но, закачаешься всяком случае, не имеет смысла теснить ми руку что-то около крепко.

– Без всякого следствия? Без всяких формальностей?

– Все формальности выполнены, итог закончено.

– И несмотря получай обет господина дескать Вильфора?

– Я невыгодный знаю, в чем дело? вы обещал хозяин дескать Вильфор, – сказал жандарм, – знаю только, зачем наша сестра едем на предохранитель Иф. Эге! Да что-нибудь ваш брат делаете? Ко мне, товарищи! Держите!

Движением быстрым, наравне молния, равным образом всегда но далеко не ускользнувшим ото опытного штифты жандарма, Дантес хотел махнуть на море, да цифра сильные цыпки схватили его во ту самую минуту, когда-никогда циркули его отделились через днища.

Он упал на лодку, рыча через ярости.

– Эге, брат! – сказал жандарм, упираясь ему коленом на грудь. – Так-то твоя милость держишь честное выражение моряка! Вот да полагайся бери тихонь! Ну, теперь, любезный, всего-навсего шевельнись, равным образом мы влеплю тебе пулю на лоб! Я ослушался первого пункта приказа, однако далеко не беспокойся, дальнейший хорош выполнен во точности.

И возлюбленный всерьёз приставил стволина своего ружья ко виску Дантеса. В во-первых морг Дантес хотел изготовить роковое продвижение равным образом кончить не без; нежданным бедствием, которое обрушилось возьми него равным образом схватило во приманка ястребиные когти. Но не который иное потому, в чем дело? сие трагедия было до такой степени неожиданным, Дантес подумал, почто оно неграмотный может фигурировать продолжительным; позднее симпатия вспомнил присяга Вильфора; ко тому но полагается признаться, успение получи дне лодки ото пакши жандарма показалась ему гадкой равно жалкой.

Он опустился сверху доски да во бессильном бешенстве впился зубами во свою руку.

Лодка покачнулась через сильного толчка. Водан с гребцов прыгнул получай утес, в отношении какой легкое суденышко ударилось носом, заскрипела веревка, разматываясь округ ворота, равным образом Дантес понял, зачем они причаливают.

Жандармы, державшие его ради цыпки да вслед за шиворот, заставили его подняться, сойти нате земля равно потащили его для ступенькам, ведшим для крепостным воротам; раком шел пристав, снащенный ружьем из примкнутым штыком.

Впрочем, Дантес да никак не помышлял в отношении бесполезном сопротивлении. Его флегматичность происходила никак не с противодействия, а ото апатии. У него кружилась голова, равно дьявол шатался, по образу пьяный. Он вторично увидел неудовлетворительно ряда солдат, выстроившихся получи и распишись крутом откосе, почувствовал, аюшки? ступеньки принуждают его задирать ноги, заметил, почто вошел на воротища равно что-нибудь сии гульфик закрылись из-за ним, да однако сие бессознательно, определённо через туман, неграмотный суще на силах ни аза различить. Он пусть даже отнюдь не видел моря, источника мучений чтобы заключенных, которые смотрят держи его горизонт да не без; ужасом сознают, что-нибудь бессильны одолеть его.

Во миг минутной остановки Дантес крошку пришел во себя да огляделся. Он стоял возьми четырехугольном дворе, в ряду четырьмя высокими стенами; слышался ритмический стадия часовых, да всяк раз, рано или поздно они проходили мимо двух-трех освещенных окон, ружья их поблескивали.

Они простояли минут десять. Зная, почто Дантесу ранее безграмотный убежать, жандармы выпустили его. Видимо, ждали приказаний; напоследках раздался чей-то голос:

– Где арестант?

– Здесь, – отвечали жандармы.

– Пусть соглашаться вслед мной, аз многогрешный проведу его во камеру.

– Ступайте, – сказали жандармы, подталкивая Дантеса.

Он поезжай следовать проводником, тот или другой впрямь привел его на полуподземную камеру; с голых равно мокрых стен, казалось, сочились слезы. Поставленная в табурет плошка, жгут которой плавал на каком-то вонючем жире, осветила лоснящиеся стены сего страшного жилища равно проводника; сие был куверта плохо одетый, со грубым фасом – объединение всей вероятности, с низших служителей тюрьмы.

– Вот вас автомат нате нынешнюю ночь, – сказал он. – Теперь сейчас поздно, равно владелец начальник лег спать. Завтра, в отдельных случаях дьявол встанет равным образом прочтет распоряжения, присланные нате ваш счет, может быть, симпатия назначит вы другую. А доколе чисто вас хлеб; тут, во этой кружке, вода; там, во углу, солома. Это все, аюшки? может загореться желанием арестант. Спокойной ночи.

И загодя нежели Дантес успел отпарировать ему, в навечерие нежели спирт заметил, гораздо надсмотрщик положил хлеб, до нежели некто взглянул, идеже игра стоит свеч сосуд со водой, загодя нежели некто повернулся для углу, идеже лежала соломка – его будущая постель, – надзиратель взял плошку и, закрыв дверь, лишил арестанта равно того тусклого света, какой-никакой показал ему, словно бы рядом вспышке зарницы, мокрые стены его тюрьмы.

Он остался один, промеж тишины равным образом мрака, немой, угрюмый, вроде своды подземелья, смертоносный озноб которых некто чувствовал получай своем пылающем челе.

Когда первые лучи солнца едва-едва осветили текущий вертеп, надзиратель возвратился не без; приказом отстать арестанта здесь. Дантес стоял нате волюм а месте. Казалось, железная ручка пригвоздила его там, идеже некто остановился накануне; только лишь глазищи его опухли ото невыплаканных слез. Он невыгодный шевелился равно смотрел на землю.

Он провел всю воробьиная ночь галерея равным образом ни в одну секунду невыгодный забылся сном.

Тюремщик подошел ко нему, обошел вкруг него, так Дантес, казалось, его далеко не видел.

Он тронул его ради плечо. Дантес вздрогнул равным образом покачал головой.

– Вы безграмотный спали? – спросил тюремщик.

– Не знаю, – отвечал Дантес.

Тюремщик посмотрел возьми него со удивлением.

– Вы невыгодный голодны? – продолжал он.

– Не знаю, – повторил Дантес.

– Вам ничто безвыгодный нужно?

– Я хочу смотреть коменданта.

Тюремщик пожал плечами равно вышел.

Дантес проводил его взглядом, протянул грабки ко полурастворенной двери, да плита захлопнулась.

Тогда громкое рыдание вырвалось изо его груди. Накопившиеся мокрота хлынули на двушник ручья. Он бросился бери колени, прижал голову ко полу да медленно молился, припоминая на уме всю свою бытие равно спрашивая себя, какое грех совершил спирт на своей до такой степени до этих пор юной жизни, чтоб заработать такую жестокую кару.

Так прошел день. Дантес кое-как проглотил малость крошек пища равно выпил мало-мальски глотков воды. Он в таком случае сидел, погружной на думы, в таком случае кружил по-под стен, в качестве кого бешеный жестокий на железной клетке.

Одна идея от особенной против воли приводила его на неистовство: вот времена переезда, если он, малограмотный зная, куда как его везут, сидел круглым счетом ровно равно беспечно, симпатия был в силах бы цифра крата ринуться на воду и, мастеровито умея плавать, умея нырять, что кое-как ли который второй во Марселе, был способным бы отмереть перед водой, обмануть охрану, всыпать давно берега, бежать, скрыться во какой бы ведь ни было пустынной бухте, дождаться генуэзского другими словами каталанского корабля, перебраться на Италию иначе говоря Испанию равно оттоль настукать Мерседес, дабы симпатия приехала ко нему. О своем пропитании спирт никак не беспокоился: во какую бы страну ни бросила его грядущее – хорошие моряки во всех направлениях редкость; возлюбленный говорил по-итальянски, как бы тосканец, по-испански, вроде чистокровный вар Кастилии. Он жил бы свободным да счастливым, не без; Мерседис, не без; отцом, вследствие этого в чем дело? выписал бы равным образом отца. А возмещение сего спирт арестант, под замком на замке Иф, во этой тюрьме, отонудуже в отлучке возврата, равно никак не знает, что-нибудь сталось не без; отцом, что-нибудь сталось вместе с Мерседес; равным образом совершенно сие за того, который симпатия поверил слову Вильфора. Было вследствие того сойти со ума, да Дантес во бешенстве катался за свежей соломе, которую принес тюремщик.

На другой породы будень на оный но время явился тюремщик.

– Ну что, – спросил он, – поумнели немного?

Дантес далеко не отвечал.

– Да хорош унывать! Скажите, почему бы вас хотелось. Ну, говорите!

– Я хочу понимать коменданта.

– Я уж сказал, который сие невозможно, – отвечал надзиратель не без; досадой.

– Почему невозможно?

– Потому который тюремным уставом арестантам запрещено для нему обращаться.

– А в чем дело? а после этого позволено? – спросил Дантес.

– Пища выгодно отличается – после деньги, прогулка, кое-когда книги.

– Книг ми невыгодный нужно; совершать прогулку моя персона далеко не хочу, а пищей автор доволен. Я хочу всего одного – любоваться коменданта.

– Если ваша милость будете фаловать ко ми из этим, моя особа перестану быть беременным вы еду.

– Ну в чем дело? ж, – отвечал Дантес, – если бы твоя милость перестанешь быть беременным ми еду, моя особа умру от голоду, во равно все!

Выражение, не без; которым Дантес произнес сии слова, показало тюремщику, почто его невольник был бы радешенек умереть; а в такой мере на правах какой лишь только есть бушренджер приносит тюремщику круглым счетом десятеро су дохода на день, ведь угнетатель Дантеса безотлагательно высчитал убыток, умеющий сотвориться ото его смерти, равно сказал сделано больше ласково:

– Послушайте: то, касательно нежели вам просите, невозможно; из чего явствует быть, равным образом безграмотный просите больше; никак не было примера, с целью констебль в области просьбе арестанта являлся для нему во камеру; отчего ведите себя смирно, вас разрешат гулять, а для прогулке, может статься, ваша сестра небрежно встретите коменданта. Тогда да обратитесь для нему, равным образом когда ему благоугодно бросьте расплатиться вам, круглым счетом сие контия его дело.

– А почем ми придется терпеть этой встречи?

– Кто знает? – сказал тюремщик. – Месяц, три месяца, полгода, может взяться год.

– Это усердствовать долго, – прервал Дантес, – автор хочу испытывать его безотлагательно же!

– Не упорствуйте во одном невыполнимом желании сиречь путем двум недели вам сойдете вместе с ума.

– Ты думаешь? – сказал Дантес.

– Да, сойдете со ума; помешательство вечно эдак начинается. У нас уж снедать эдакий случай; в этом месте предварительно вам жил аббат, некоторый беспрерывно предлагал коменданту миллиончик следовать свое раскрепощение равно бери этом сошел не без; ума.

– А издавна спирт тогда далеко не живет?

– Два года.

– Его выпустили держи свободу?

– Нет, посадили во карцер.

– Послушай, – сказал Дантес, – ваш покорнейший слуга далеко не священник равно неграмотный сумасшедший; может быть, мы да сойду от ума, же пока, ко сожалению, моя персона во полном рассудке; ваш покорный слуга предложу тебе другое.

– Что же?

– Я безвыгодный стану представлять тебе миллиона, благодаря чего аюшки? у меня его нет, а предложу тебе сто экю, ежели твоя милость согласишься, в отдельных случаях поедешь на Марсель, посетить на Каталаны равным образом послать записка девушке, которую зовут Мерседес… хоть невыгодный письмо, а только лишь двум строчки.

– Если автор передам сии двум строчки равно меня поймают, автор потеряю место, бери котором получаю тысячу ливров во год, неграмотный считая дохода равно стола; ваша сестра видите, мы был бы дураком, даже если бы вздумал отваживаться тысячей ливров, чтоб выудить триста.

– Хорошо! – сказал Дантес. – Так приколись! равно запомни хорошенько: ежели твоя милость никак не отнесешь мемуары Мерседес либо в соответствии с крайней мере невыгодный дашь ей знать, ась? автор этих строк здесь, так когда-нибудь пишущий эти строки подкараулю тебя после дверью и, когда-никогда твоя милость войдешь, размозжу тебе голову табуретом!

– Ага, угрозы! – закричал тюремщик, отступая бери нарезка равным образом приготовляясь ко защите. – Положительно у вы глава далеко не во порядке; священник начал, по образу вы, равно при помощи три дня ваша милость будете буйствовать, во вкусе он; хорошо, что-нибудь во замке Иф глотать карцеры.

Дантес поднял табурет да повертел им по-над головой.

– Ладно, ладно, – сказал тюремщик, – ежели полоз вам всенепременно хотите, ваш покорный слуга уведомлю коменданта.

– Давно бы так, – отвечал Дантес, ставя табурет получай секс равно садясь возьми него, не без; опущенной головой равным образом блуждающим взглядом, будто спирт истинно начинал спускаться вместе с ума.

Тюремщик вышел да посредством порядочно минут вернулся не без; четырьмя солдатами равно капралом.

– По приказу коменданта, – сказал он, – переведите арестанта этажом ниже.

– В темную, значит, – сказал капрал.

– В темную; сумасшедших потребно разводить не без; сумасшедшими.

Четверо приман схватили Дантеса, некоторый впал на какое-то забвенье равно последовал ради ними без участия всякого сопротивления.

Они спустились наземь в пятнадцать ступеней; отворилась плита темной камеры, во которую симпатия вошел, бормоча:

– Он прав, сумасшедших необходимо сеять со сумасшедшими.

Дверь затворилась, да Дантес трогай вперед, вытянув руки, ноне безвыгодный дошел до самого стены; в этом случае некто сел на раствор да до второго пришествия далеко не двигался от места, в среде тем на правах лупилки его, привыкнув помалу ко темноте, начали делать различие предметы. Тюремщик неграмотный ошибся: Дантес был держи волос с безумия.

IX. Вечер дня обручения

Вильфор, в духе автор сих строк уж сказали, отправился паки получай улицу Гран-Кур и, войдя во хижина г-жи мол Сен-Меран, застал гостей ранее безвыгодный на столовой, а на гостиной, из-за чашками кофе.

Рене ждала его со нетерпением, которое разделяли равно остальные гости. Поэтому его встретили радостными восклицаниями.

– Ну, головорез, опора государства, монархистский Брут! – крикнул единственный изо гостей. – Что случилось? Говорите!

– Уж малограмотный готовится ли новоявленный Террор? – спросил другой.

– Уж безвыгодный вылез ли с своего логова корсиканский людоед? – спросил третий.

– Маркиза, – сказал Вильфор, шествуя ко своей будущей теще, – простите меня, а автор этих строк принужден упрашивать у вы разрешения удалиться… Маркиз, дайте сообщить вас двушник пустословие наедине?

– Значит, сие равным образом так оно и есть серьезное дело? – сказала маркиза, заметив нахмуренное личико Вильфора.

– Очень серьезное, равно ваш покорнейший слуга приходится сверху серия дней распрощаться вас. Вы можете согласно этому судить, – прибавил Вильфор, обращаясь ко Рене, – сколько сие важно.

– Вы уезжаете? – вскричала Рене, безграмотный умея прикрыть своего огорчения.

– Увы! – отвечал Вильфор. – Это необходимо.

– А куда? – спросила маркиза.

– Это – судебная тайна. Однако ежели у кого-нибудь глотать поручения на Париж, в таком случае одиночный муж кореш едет тама сегодня, равно спирт по собственному побуждению примет их получай себя.

Все переглянулись.

– Вы хотели потрепаться со мною? – спросил маркиз.

– Да, даже если позволите, пройдемте для вы во кабинет.

Маркиз взял Вильфора подо руку, равно они с вышли.

– Что случилось? – сказал маркиз, входя во кабинет. – Говорите.

– Нечто сильно важное, требующее мои немедленного отъезда во Париж. Теперь, маркиз, простите ми игривый да осторожный вопрос: у вам очищать государственные облигации?

– В них однако мое состояние; бери шестьсот либо — либо семьсот тысяч франков.

– Так продайте, маркиз, продайте, тож вас разорены.

– Как аз многогрешный могу реализовать их отсюда?

– У вы поглощать аферист на Париже?

– Есть.

– Дайте ми цидулка ко нему: чтобы продает, безграмотный теряя ни минуты, ни секунды; может быть, ажно пишущий эти строки приеду очень поздно.

– Черт возьми! – сказал маркиз. – Не будем разоряться времени!

Он сел для столу да написал своему агенту закон насчёт продаже всех облигаций в области всякий цене.

– Одно записка есть, – сказал Вильфор, бережно пряча его во бумажник, – сегодня ми нужно до оный поры другое.

– К кому?

– К королю.

– К королю?

– Да.

– Но безграмотный могу а автор этих строк приближенно непосредственно строчить его величеству.

– Да моя особа равным образом безграмотный прошу корреспонденция с вас, а только лишь хочу, дабы ваш брат попросили его у пулька дескать Сальвьё. Чтобы безграмотный утрачивать драгоценного времени, ми нужно такое письмо, вместе с которым автор этих строк был способным бы выглянуть неуклонно для королю, отнюдь не подвергаясь всяким формальностям, связанным от получением аудиенции.

– А эмир-аль-омра юстиции? Он но имеет прерогатива входа во Тюильри, равно от него ваша милость во что ни попало миг можете нажить вход для королю.

– Разумеется. Но дьявол ми разграничиваться из другими пирушка важной новостью, которую ваш покорнейший слуга везу. Вы понимаете? Министр юстиции, естественно, отодвинет меня для дальнейший программа равным образом похитит у меня всю заслугу. Скажу вас одно, маркиз: буде ваш покорнейший слуга узловой явлюсь на Тюильри, продвижение моя обеспечена, благодаря тому что ась? автор этих строк окажу королю услугу, которой спирт отродясь отнюдь не забудет.

– Если так, дружок мой, ступайте, собирайтесь на дорогу; моя особа вызову Сальвьё, да возлюбленный напишет письмо, которое вы послужит пропуском.

– Хорошо, а далеко не теряйте времени; сквозь квадрант часа мы вынужден бытовать на почтовой карете.

– Велите встать у нашего дома.

– Вы, конечно, извинитесь после меня под маркизой равным образом мадемуазель мол Сен-Меран, от которой автор расстаюсь на подобный с утра до ночи от глубочайшим сожалением.

– Они будут ожидать вам во моем кабинете, да ваша сестра проститесь со ними.

– Тысячу благодарностей. Так приготовьте письмо.

Маркиз позвонил.

Вошел лакей.

– Попросите семо раздел -де Сальвьё… А вам идите, – сказал маркиз, обращаясь ко Вильфору.

– Я не долго думая а буду обратно.

И Вильфор на скорую руку вышел; а на дверях дьявол решил, который лицо помощника королевского прокурора, неизвестно куда впопыхах шагающего, может возмутить успокоенность целого города; посему дьявол трогай своей обычной внушительной походкой.

Дойдя предварительно своего дома, некто заметил во темноте какой-то кипень призрак, каковой ждал его, неграмотный шевелясь.

То была Мерседес, которая, невыгодный получая вестей об Эдмоне, решила самочки разузнать, зачем арестовали ее жениха.

Завидев Вильфора, возлюбленная отделилась через стены да загородила ему дорогу. Дантес говорил Вильфору что касается своей невесте, равно Мерседес на фига было прозывать себя; Вильфор равным образом вне того узнал ее. Его поразили изящество да благородная внешность девушки, равно когда-никогда возлюбленная спросила его что касается своем женихе, ведь ему показалось, аюшки? обвиняемый – сие он, а симпатия – судья.

– Тот, в рассуждении килоом вам говорите, тяжкий преступник, – отвечал Вильфор, – равным образом аз многогрешный ничто далеко не могу проделать в целях него.

Мерседес зарыдала; Вильфор хотел проследовать мимо, а возлюбленная остановила его.

– Скажите до крайней мере, идеже он, – проговорила она, – с целью автор могла узнать, жив дьявол либо — либо умер?

– Не знаю. Он свыше безграмотный во моем распоряжении, – отвечал Вильфор.

Ее тонкий лицезрение равно умоляющий знак тяготили его; дьявол оттолкнул Мерседес, вошел во жилище равным образом бойко захлопнул вслед за собой дверь, в духе бы желая замкнуться в себе с горя этой девушки.

Но злополучье отнюдь не этак быстро отогнать. Раненный им уносит его со собою, что смертельную стрелу, касательно которой говорит Вергилий. Вильфор запер дверь, поднялся на гостиную, однако тутовник бежим его подкосились; с его прыщики вырвался вздох, родственный держи рыдание, равным образом некто упал на кресло.

Тогда-то на этой расслабленный душе обнаружились первые семя смертельного недуга. Тот, кого спирт принес на жертву своему честолюбию, ни во нежели невыгодный провинившийся юноша, кой пострадал следовать вину его отца, предстал хуй ним, белый да грозный, перед руку со своей невестой, таковой а бледной, неся ему угрызения совести, – безвыгодный те угрызения, через которых развинченный вскакивает, как вышвыриваемый древним роком, а ведь глухое, мучительное постукивание, которое эпоха через времени терзает двигатель воспоминанием содеянного да прежде мёртвый доски совершенно глубже равным образом глубже разъедает совесть.

Вильфор пережил покамест одну – последнюю – побудьте здесь колебания. Уже невыгодный раз, никак не испытывая ничего, за исключением брожение борьбы, спирт требовал смертной казни чтобы подсудимых; равным образом сии казни, совершившиеся вследствие его громовому красноречию, увлекшему присяжных иначе говоря судей, ни единым облачком невыгодный омрачали его чела, понеже сии подсудимые были виновны, иначе говоря соответственно крайней мере Вильфор считал их таковыми.

Но получи настоящий однажды было положительно другое: для пожизненному заключению дьявол приговорил невинного – невинного, которому предстояло счастье: спирт отнял у него никак не исключительно свободу, однако равно счастье; бери оный однажды спирт был поуже безграмотный судья, а палач.

И, думая об этом, дьявол почувствовал те глухие мучительные удары, которых возлюбленный впредь до праздник поры безграмотный знал; они отдавались на его перси равным образом наполняли середыш безотчетным страхом. Так нестерпимая глоссалгия предостерегает раненого, равным образом спирт ни в жизнь помимо содрогания отнюдь не коснется пальцем открытой да кровоточащей раны, все еще возлюбленная безграмотный зажила.

Но рубец Вильфора была изо тех, которые безграмотный заживают или — или заживают лишь затем, с намерением опять-таки открыться, причиняя до нынешний поры старшие муки, нежели прежде.

Если бы во эту секунду раздался деликатный бас Рене, моля его по части пощаде, если бы бы прелестная Мерседес вошла равным образом сказала ему: «Именем бога, что нас видит равно судит, заклинаю вас, отдайте ми мой жениха», – Вильфор, сейчас примерно поверженный неизбежностью, покорился бы ей кардинально да оледенелой рукой, несмотря нате все, нежели сие ему грозило, наверное, подписал бы предначертание об освобождении Дантеса; так ничейный визг невыгодный прозвучал на тишине, равным образом янус отворилась всего только в целях камердинера, что пришел информировать Вильфору, аюшки? почтовые лошади запряжены на дорожную коляску.

Вильфор встал или, вернее, вскочил, в качестве кого человек, происходивший победителем с внутренней борьбы, подбежал ко бюро, сунул во ширма целое золото, какое хранилось на одном с ящиков, покружил до этих пор в соответствии с комнате, остолбенело потирая рукою гусь лапчатый равным образом бубня бессвязные слова; наконец, почувствовав, в чем дело? прислуга набросил ему возьми закорки плащ, спирт вышел, вскочил на карету да пиццикато приказал ударить возьми улицу Гран-Кур, для маркизу мол Сен-Мерану.

Несчастный Дантес был осужден безвозвратно.

Как обещал маркиз -де Сен-Меран, Вильфор застал у него на кабинете его жену равно дочь. При виде Рене ранний особа вздрогнул: возлюбленный боялся, зачем возлюбленная опять двадцать пять станется умолять после Дантеса. Но, увы! Надо сознаться, во попрек нашему эгоизму, аюшки? невеста дивчина была занята всего одним: отъездом своего жениха.

Она любила Вильфора; Вильфор уезжал в канун их свадьбы; Вильфор лично как следует далеко не знал, когда-никогда вернется, равным образом Рене, награду того ради крушиться Дантеса, проклинала человека, провинность которого разлучало ее вместе с женихом.

Каково а было Мерседес!

На углу улицы де-ла-Лож ее ждал Фернан, тот или иной вышел после ней следом; возлюбленная вернулась на Каталаны и, полумертвая, во отчаянии, бросилась получай постель. Перед этой постелью Фернан стал бери колени и, взяв холодную руку, которой Мерседес невыгодный отнимала, покрывал ее жаркими поцелуями, же Мерседес аж далеко не чувствовала их.

Так прошла ночь. Когда безвыездно розовое масло выгорело, лампа погас, же симпатия никак не заметила темноты, во вкусе безвыгодный замечала света; равно если рассвело утро, симпатия равным образом сего малограмотный заметила.

Горе пеленой застлало ей глаза, да симпатия видела одного Эдмона.

– Ты здесь! – сказала симпатия наконец, оборачиваясь ко Фернану.

– Со вчерашнего дня автор невыгодный отходил через тебя, – отвечал Фернан со горестным вздохом.

Моррель невыгодный считал себя побежденным. Он знал, почто за допроса Дантеса отвели во тюрьму; между тем некто обегал всех своих друзей, перебывал у всех, кто именно был в состоянии заключать влияние, так вдоль и поперек еще распространился слух, зачем Дантес арестован на правах бонапартистский агент, равно что-то около что на так срок даже если смельчаки считали безумием любую попытку Наполеона отыграть себя престол, так Моррель встречал всего холодность, боязливость иначе отказ. Он воротился на флэт на отчаянии, сознавая на душе, ась? ремесло куда плохо да аюшки? помочь миздрюшка далеко не во силах.

Со своей стороны Кадрусс как и был на большом беспокойстве. Вместо того ради рыскать по мнению всему городу, в качестве кого Моррель, да стремиться чем-нибудь помочь Дантесу, что, впрочем, ни ко чему бы неграмотный привело, дьявол засел на флэту от двумя бутылками наливки равно старался затопить свою тревогу во вине. Но, с целью того с тем ударить в голову его обеспокоенный ум, двух бутылок было мало. Поэтому возлюбленный остался сидеть, облокотясь получи хромоногий стол, в среде двумя пустыми бутылками, малограмотный имея сил ни исчерпаться изо дому ради вином, ни оставить насчёт случившемся, равным образом смотрел, как бы возле свете коптящей свечи на пороге ним кружились да плясали до сей времени призраки, которые Гофман черной фантастической пылью рассеял в области своим влажным с пунша страницам.

Водан Данглар безграмотный беспокоился равным образом безграмотный терзался. Данглар пусть даже радовался; симпатия отомстил врагу равным образом обеспечил себя держи «Фараоне» должность, которой боялся лишиться. Данглар был одним изо тех расчетливых людей, которые родятся от пером ради ухом равно со чернильницей наместо сердца; все, что-то лакомиться на мире, сводилось пользу кого него ко вычитанию или — или ко умножению, равно число значила на него неизмеримо больше, нежели человек, ежели каста число увеличивала итог, кой был в состоянии составлять уменьшен сим человеком.

Поэтому Данглар лег храпеть на общепринятый часы равным образом спал спокойно.

Вильфор, получив через глава мол Сальвьё рекомендательное письмо, поцеловал Рене во обе щеки, прильнул губами для руке маркизы -де Сен-Меран, пожал руку маркизу равным образом помчался получай почтовых в соответствии с дороге на Экс.

Старик Дантес, приколотый горем, томился на смертельной тревоге.

Что а касается Эдмона, в таком случае я знаем, зачем со ним сталось.

X. Малый отдых на Тюильри

Оставим Вильфора в парижской дороге, где, платя тройные прогоны, симпатия мчался изумительный огулом опор, равным образом заглянем, миновав две-три гостиные, на небольшой тюильрийский покой, от полуциркульным окном, именитый тем, что-нибудь сие был дружок стойло Наполеона равно Людовика XVIII, а по времени Луи-Филиппа.

В этом кабинете, сидя вслед столом орехового дерева, который-нибудь дьявол вывез с Гартвеля да который, на силу одной изо причуд, свойственных выдающимся личностям, спирт особенно любил, император Людовик XVIII вполслуха слушал человека полет пятидесяти, от седыми волосами, со аристократическим лицом, как на картинке одетого. В в таком случае а промежуток времени некто делал пометки держи полях Горация, издания Грифиуса, издания порядочно неточного, по малой мере равным образом почитаемого равно дававшего его величеству обильную пищу чтобы хитроумных филологических наблюдений.

– Так ваша сестра говорите, сударь… – сказал король.

– Что моя особа весьма обеспокоен, ваше величество.

– В самом деле? Уж отнюдь не приснились ли вас семь коров тучных равным образом семь тощих?

– Нет, ваше величество. Это означало бы только, зачем нас ждут семь годов обильных да семь голодных; а подле таком предусмотрительном государе, равно как ваше величество, голода ни к чему бояться.

– Так в чем дело? а вы беспокоит, приятнейший Блакас?

– Ваше величество, ми кажется, вкушать альфа и омега думать, что такое? нате юге собирается гроза.

– В таком случае, мимоходом герцог, – отвечал Людовик XVIII, – ми кажется, ваш брат плохо осведомлены. Я, напротив, знаю наверняка, ась? со временем прекрасная погода.

Людовик XVIII, как например равно был человеком просвещенного ума, любил нехитрую шутку.

– Сир, – сказал мол Блакас, – несмотря на то бы к того, дай тебе усмирить верного слугу, соблаговолите откомандировать на Лангедок, на Прованс да во Дофине надежных людей, которые доставили бы точные исходные данные в рассуждении состоянии умов во сих трех провинциях.

– Canimus surdis, [4] Мы поем глухим (лат.). – отвечал король, продолжая совершать пометки сверху полях Горация.

– Ваше величество, – продолжал царедворец, усмехнувшись, в надежде показать, предлогом возлюбленный понял полустишие венузинского поэта, – ваше величество, присутствовать может, сполна правы, надеясь держи повиновение Франции; но, будто мне, который автор этих строк малограмотный приближенно полоз безвыгодный прав, опасаясь какой бы так ни было отчаянной попытки…

– С чьей стороны?

– Со стороны Бонапарта иначе хотя бы бы его партии.

– Дорогой Блакас, – сказал король, – ваш испуг далеко не дает ми работать.

– А ваше спокойствие, сир, мешает ми спать.

– Постойте, по дороге мой, погодите: ми пришло держи догадка пресчастливое заметка относительно Pastor quum traheret; [5] Когда вез пастух… (лат.) (Гораций. Оды, I, 05). погодите, впоследствии скажете.

Наступило молчание, равно магнат написал мельчайшим почерком сколько-нибудь строк получи полях Горация.

– Продолжайте, дорогостоящий герцог, – сказал он, напыщенно подымая голову, во вкусе человек, считающий, ась? самовластно набрел нате мысль, при случае истолковал мнение другого. – Продолжайте, пишущий эти строки вы слушаю.

– Ваше величество, – начал Блакас, каковой вначале надеялся безраздельно обратиться вестями Вильфора, – автор обязан заявить вам, ась? далеко не пустые слухи да далеко не голословные предостережения беспокоят меня. Человек благомыслящий, добивающийся мой полного доверия равно имевший с меня командировка присматривать следовать югом Франции, – феодал крошечку замялся, произнося сии слова, – прискакал ко ми получай почтовых, в надежде сказать: страшная кризис угрожает королю. Вот благодаря тому аз многогрешный равным образом поспешил ко вашему величеству.

– Mala ducis avi domum, [6] Везешь ко горю твоя милость горькому… (лат.) (Гораций. Оды, I, 05). – продолжал король, делая пометки.

– Может быть, вашему величеству угодно, так чтобы автор этих строк оставил таковой предмет?

– Нет, нет, в пути герцог, да протяните руку…

– Которую?

– Какую угодно; вишь там, налево…

– Здесь, ваше величество?

– Я говорю налево, а ваша сестра ищете направо; ваш покорнейший слуга хочу отметить – слева ото меня; да, тут; тутовник приходится бытийствовать реляция министра полиции через вчерашнего числа… Да вона да сам по себе Дандре… Ведь ваша сестра сказали: властелин Дандре? – продолжал король, обращаясь ко камердинеру, какой вошел выложить в отношении приезде министра полиции.

– Да, сир, магнат Дандре, – отвечал камердинер.

– Да, барон, – сказал Людовик XVIII вместе с на волоске заметной улыбкой, – войдите, барон, равно расскажите герцогу однако последние новости об господине Бонапарте. Не скрывайте ничего, во вкусе бы основательно ни было положение. Правда ли, ась? участок Лаба – огонь равным образом спирт извергает войну, ощетинившуюся да огненную: bella, horrida bella? [7] Войны, ужасные войны (лат.).

Дандре, легко опираясь обеими руками в спинку стула, сказал:

– Вашему величеству нужно было одарить взглядом мое вчерашнее донесение?

– Читал, читал; а расскажите самочки герцогу, каковой коврижки безграмотный может его найти, что-то со временем написано; расскажите ему подробно, нежели занимается узурпатор сверху своем острове.

– Все верные люди его величества, – обратился магнат для герцогу, – должны веселиться последним новостям, полученным не без; острова Эльба. Бонапарт…

Дандре посмотрел получи и распишись Людовика XVIII, который, увлекшись каким-то примечанием, неграмотный поднял ажно головы.

– Бонапарт, – продолжал барон, – дьявольски скучает; по мнению целым дням дьявол созерцает работы минеров во Порто-Лангоне.

– И почесывается про развлечения, – прибавил король.

– Почесывается? – сказал герцог. – Что ваша сестра хотите сказать, ваше величество?

– Разве ваша сестра забыли, что-то данный колоссальный человек, данный герой, настоящий герой страдает накожной болезнью?

– Мало того, герцог, – продолжал эмир-аль-омра полиции, – да мы не без; тобой почитай уверены, который во ближайшее промежуток времени узурпатор удовлетворительно со ума.

– Сойдет не без; ума?

– Несомненно; стало мозгу на это дело его мутится, спирт так плачет горькими слезами, так хохочет закачаешься всё-таки горло; не этот в один из дней сидит целыми длительное время получай берегу равным образом бросает камешки на воду, да коли валун сделает пятерка другими словами цифра рикошетов, так дьявол радуется, верно паки выиграл битву быть Маренго тож Аустерлице. Согласитесь сами, сие явные признаки сумасшествия.

– Или мудрости, владыка барон, – смеясь, сказал Людовик XVIII, – великие полководцы древности во хронометр досуга забавлялись тем, который бросали камешки на воду; разверните Плутарха равно загляните на житьё Сципиона Африканского.

Де Блакас задумался, видя такую легковесность равным образом на министре, равно во короле. Вильфор безграмотный выдал ему всей своей тайны, с целью остальной малограмотный воспользовался ею, хотя по сию пору а сказал достаточно, так чтобы подать повод на нем немалые опасения.

– Продолжайте, Дандре, – сказал король, – Блакас уже малограмотный убежден; расскажите, по образу узурпатор обратился нате колея истинный.

Министр полиции поклонился.

– На конец истинный, – прошептал герцог, смотря держи короля да держи Дандре, которые говорили поочередно, на правах вергилиевские пастухи. – Узурпатор обратился получи маршрут истинный?

– Безусловно, вежливый герцог.

– На кой же?

– На конец добра. Объясните, барон.

– Дело во том, герцог, – в корне основательно начал министр, – сколько намедни Наполеон принимал смотр; тандем или — или трое изо его старых ворчунов, что симпатия их называет, изъявили похоть вернуться кайфовый Францию; спирт их отпустил, настырно советуя им стать их доброму королю; сие его собственные слова, герцог, могу вам уверить.

– Ну, как, Блакас? Что ваша милость получи и распишись сие скажете? – спросил государь не без; торжествующим видом, отрываясь с огромной книги, раскрытой прежде ним.

– Я скажу, ваше величество, почто нераздельно изо нас ошибается, сиречь повелитель эмир-аль-омра полиции, alias я; хотя эдак на правах невозможно, в надежде ошибался правитель умный полиции, потому возлюбленный охраняет не житье равным образом почет вашего величества, то, вероятно, ошибаюсь я. Однако для месте вашего величества моя персона целое а расспросил бы ведь лицо, касательно котором автор имел чистота докладывать; моя особа пусть даже настаиваю, с тем ваше величество удостоили его этой чести.

– Извольте, герцог; сообразно вашему указанию аз многогрешный приму кого хотите, хотя ваш покорный слуга хочу обрести его со оружием на руках. Господин министр, пропал ли у вам донесения посвежее? На этом проставлено двадцатое февраля, а однако пока сделано пирожное марта.

– Нет, ваше величество, только ваш покорный слуга жду нового донесения со минуты нате минуту. Я выехал с дому из утра, равным образом может быть, оно получено минус меня.

– Поезжайте на префектуру, равным образом когда оно снова малограмотный получено, то… – Людовик засмеялся, – в таком случае сочините сами; однако приблизительно сие делается?

– Хвала богу, сир, нам безграмотный нужно нисколько выдумывать, – отвечал министр, – нас всякий день заваливают самыми подробными доносами; их пишут всякие горемыки на надежде произвести что-нибудь из-за услуги, которых они безграмотный оказывают, только хотели бы оказать. Они рассчитывают получи родиться в сорочке встреча да надеются, что-то какое-нибудь нежданное явление оправдает их предсказания.

– Хорошо, ступайте, – сказал король, – да далеко не забудьте, почто автор этих строк вы жду.

– Ваше величество, вследствие червон минут моя персона здесь…

– А я, ваше величество, – сказал -де Блакас, – пойду приведу мой вестника.

– Постойте, постойте, – сказал король. – Знаете, Блакас, ми придется видоизменить ваш герб; пишущий эти строки дам вас орла от распущенными крыльями, держащего на когтях добычу, которая понапрасну силится вырваться, да не без; девизом: Tenax. [8] Цепкий (лат.).

– Я вы слушаю, ваше величество, – отвечал герцог, кусая ногти через нетерпения.

– Я хотел посоветоваться вместе с вами об этом стихе: Molli fugiens anhelitu… [9] Так равно твоя милость побежишь, задыхаясь… (лат.) (Гораций. Оды, I, 05). Полноте, ремесло так тому и быть об олене, которого преследует волк. Ведь ваш брат а хлебом не корми лишь только бы да обер-егермейстер; на правах вы нравится сие Molli anhelitu?

– Превосходно, ваше величество. Но моего нарочный похож для того оленя, насчёт котором вас говорите, поелику спирт проехал двести двадцать лье возьми почтовых, равным образом причем не в ёбаный мере нежели во три дня.

– Это избыточный книга равно беспокойство, если у нас вкушать телеграф, какой-никакой нашел бы ведь а самое на три иначе говоря четверик часа, да более того вне всякой одышки.

– Ваше величество, ваша сестра плохо вознаграждаете яростей бедного молодого человека, кой примчался издалека, с тем преуведомить ваше величество. Хотя бы вследствие параграф Сальвьё, что ми его рекомендует, примите его милостиво, прошу вас.

– Граф Сальвьё? Камергер мой брата?

– Он самый.

– Да, да, тогда симпатия во Марселе.

– Он оттеда ми да пишет.

– Так равным образом симпатия сообщает об этом заговоре?

– Нет, так рекомендует господина -де Вильфора равным образом поручает ми помыслить его вашему величеству.

– Вильфор! – вскричал король. – Так его зовут Вильфор?

– Да, сир.

– Это симпатия да приехал с Марселя?

– Он самый.

– Что но ваша милость мгновенно малограмотный назвали его имени? – сказал король, да возьми лице его показалась легкая отражение беспокойства.

– Сир, пишущий эти строки думал, сколько его кличка неведомо вашему величеству.

– Нет, нет, Блакас; сие засранец дельный, благородного образа мыслей, концептуал – честолюбивый. Да вас а знаете его отца, хоть бы в соответствии с имени…

– Его отца?

– Ну да, Нуартье.

– Жирондист? Сенатор?

– Вот именно.

– И ваше величество доверили государственную место сыну такого человека?

– Блакас, моего друг, вам ничто неграмотный понимаете; ваш покорный слуга вы сказал, сколько Вильфор честолюбив; ради выслужиться, Вильфор пожертвует всем, хоть родным отцом.

– Так прикажете дать толчок его?

– Сию а минуту; идеже он?

– Ждет внизу, во моей карете.

– Ступайте следовать ним.

– Бегу.

И дворянин побежал от живостью молодого человека; его откровенный монархистский горячность придавал ему силы двадцатилетнего юноши.

Людовик XVIII, оставшись один, опять устремил представление держи раскрытого Горация да прошептал: Justum et tenacem propositi virum…». [10] Муж праведный равным образом стабильный во решеньях… (лат.) (Гораций. Оды, III, 0).

Де Блакас возвратился этак но поспешно, в духе вышел, однако на приемной ему пришлось сослаться возьми волю короля: пыльное гардероб Вильфора, его наряд, ни на волос безграмотный отвечающий придворному этикету, возбудили несочувствие перстень мол Брезе, кто изумился дерзости молодого человека, решившегося во таком виде предстать для королю. Но дворянин одним словом: «По велению его величества» – устранил безвыездно препятствия, и, невзирая получи и распишись возражения, которые примерно за продолжал лопотать церемониймейстер, Вильфор вошел на кабинет.

Король сидел для книжка но месте, идеже его оставил герцог. Отворив дверь, Вильфор очутился напрямик противу него; молодожен особа инстинктивно остановился.

– Войдите, патрон дескать Вильфор, – сказал король, – войдите!

Вильфор поклонился да есть небольшую толику шагов во ожидании вопроса короля.

– Господин дескать Вильфор, – начал Людовик XVIII, – феодал Блакас говорит, в чем дело? ваша сестра имеете уведомить нам вещь важное.

– Сир, дворянин говорит правду, да автор этих строк надеюсь, сколько равным образом вашему величеству желательно достаточно расписаться не без; ним.

– Прежде итого эдак ли велика опасность, что меня хотят уверить?

– Ваше величество, ваш покорнейший слуга считаю ее серьезной; только вследствие моей поспешности она, надеюсь, предотвратима.

– Говорите подробно, отнюдь не стесняйтесь, – сказал король, начиная да самолично усваивать волнением, которое отражалось держи лице герцога равным образом во голосе Вильфора, – говорите, да начните сначала, моя персона нет слов во всем да повсеместно люблю порядок.

– Я представлю вашему величеству исчерпывающий отчет; же прошу извинить, если бы мое стыд малость затемнит соль моих слов.

Взгляд, шмякнутый получи и распишись короля по прошествии сего вкрадчивого вступления, сказал Вильфору, что такое? коронованный переговорщик внимает ему со благосклонностью, равно дьявол продолжал:

– Ваше величество, автор приехал со всей поспешностью во Париж, с намерением сообщить ваше величество об том, что-нибудь объединение долгу службы моя персона открыл отнюдь не какое-нибудь обыденное равно мелочь сообщничество, какие и оный и другой сутки затеваются во низших слоях населения да войска, хотя истинный заговор, каковой угрожает трону вашего величества. Сир, узурпатор снаряжает три корабля; возлюбленный замышляет какое-то дело, может оказываться безумное, так тем отнюдь не не в таковский степени равно грозное, невзирая сверху однако его безумие. В настоящую один момент возлюбленный уже, приходится быть, покинул осередок Лаба равным образом направился – куда? – неграмотный знаю. Без сомнений, некто попытается сойти либо во Неаполе, либо бери берегах Тосканы, а может быть, инда да нет слов Франции. Вашему величеству небезызвестно, что-нибудь вождь острова Лаба сохранил связь да со Италией, равно вместе с Францией.

– Да, – отвечал царь на сильном волнении, – ничуть давеча пишущий сии строки узнали, что такое? бонапартисты собираются получи улице Сен-Жак; а продолжайте, прошу вас; что ваша милость получили постоянно сии сведения?

– Ваше величество, автор почерпнул их изо допроса, какой-никакой мы учинил одному марсельскому моряку. Я издревле начал заботиться ради ним да во самый с утра до ночи мой отъезда отдал заповедь об его аресте. Этот человек, бесспорный бонапартист, втихомолку ездил нате город Эльба; после этого возлюбленный виделся из маршалом, да оный дал ему устное приказ ко одному парижскому бонапартисту, имени которого аз многогрешный через него беспричинно да малограмотный добился; да делегирование состояло во том, с намерением подготовить умы ко возвращению (прошу помнить, ваше величество, в чем дело? мы передаю языкоблудие подсудимого), ко возвращению, которое надлежит проистечь на самое ближайшее время.

– А идеже сей человек? – спросил король.

– В тюрьме, ваше величество.

– И профессия показалось вы серьезным?

– Настолько серьезным, что, узнав относительно нем сверху семейном торжестве, во самый табель мой обручения, моя особа немедленно всегда бросил, равным образом невесту равным образом друзей, безвыездно отложил давно другого времени да явился вернуться со щитом ко стопам вашего величества равным образом мои опасения, да заверения на моей преданности.

– Да, – сказал Людовик, – тогда ваша сестра должны были взять кого держи мадемуазель -де Сен-Меран.

– На дочери одного с преданнейших ваших слуг.

– Да, да; да вернемся для этому сообщничеству, повелитель мол Вильфор.

– Ваше величество, боюсь, почто сие что-то большее, нежели сообщничество, боюсь, что такое? сие заговор.

– В наше время, – отвечал Людовик со улыбкой, – подумаешь начать заговор, хотя тяжко дать толчок во реализация еще потому, что такое? мы, давеча вернувшись получи и распишись престольный праздник наших предков, обращаем лицезрение в в таком случае же время для прошлое, бери сегодняшний день равным образом для будущее. Вот ранее чирик месяцев по образу мои министры пристально следят вслед за тем, в надежде берега Средиземного моря в и оный и другой глаза охранялись. Если Бонапарт высадится на Неаполе, так все объединение подымется навстречу него, в навечерие нежели спирт успеет добреть вплоть до Пьомбино; буде возлюбленный высадится на Тоскане, ведь ступит в вражескую землю; когда дьявол высадится вот Франции, так только от горсточкой людей, равным образом да мы из тобой справимся из ним без участия труда, благодаря тому что зачем народ ненавидит его. Поэтому успокойтесь, однако будьте до этого времени но уверены на нашей королевской признательности.

– А! Вот равно пан Дандре, – воскликнул дворянин Блакас.

На пороге кабинета стоял сераскир полиции, бледный, трепещущий; суждение его блуждал, точно бы пуруша покидало его. Вильфор хотел удалиться, да дескать Блакас удержал его вслед руку.

XI. Корсиканский каннибал

Людовик XVIII, увидев отчаянное моська министра полиции, со силом оттолкнул стол, вслед за которым сидел.

– Что от вами, барон? – воскликнул он. – Почему вам во таком смятении? Неужели с подачи догадок герцога Блакаса, которые подтверждает хозяин дескать Вильфор?

Герцог в свой черед души подошел ко барону, так опаска придворного пересилил ехидство государственного деятеля: во самом деле, месторасположение было таково, аюшки? чудесно вернее было самому предстать посрамленным, нежели быть свидетелем посрамленным министра полиции.

– Ваше величество… – пролепетал барон.

– Говорите! – сказал король.

Тогда эмир-аль-омра полиции, уступая чувству отчаяния, бросился получай колени пред Людовиком XVIII, что отступил отступать да нахмурил брови.

– Заговорите вас либо нет? – спросил он.

– Ах, ваше величество! Какое несчастье! Что ми делать? Я безутешен!

– Милостивый государь, – сказал Людовик XVIII, – мы вы приказываю говорить.

– Ваше величество, узурпатор покинул участок Лаба двадцать восьмого февраля да пристал ко берегу первого марта.

– Где? – борзо спросил король.

– Во Франции, ваше величество, на маленькой гавани близ Антиба, на заливе Жуан.

– Первого марта узурпатор высадился умереть и безграмотный встать Франции близ Антиба, во заливе Жуан, во двухстах пятидесяти лье с Парижа, а ваш брат узнали об этом лишь только нынче, третьего марта!.. Нет, ласковый государь, сего неграмотный может быть; либо вы обманули, либо ваш брат сошли не без; ума.

– Увы, ваше величество, сие совершенная правда!

Людовик XVIII задрожал с гнева равно страха равно порывисто вскочил, что негаданный подзатыльник поразил его одновременно во самое сердце.

– Во Франции! – закричал он. – Узурпатор вот Франции! Стало быть, вслед сим человеком малограмотный следили? Или, по какой цене знать, были от ним заодно?

– Сир, – воскликнул феодал Блакас, – такого человека, по образу магнат Дандре, не позволяется вменять на измене! Ваше величество, весь да мы от тобой были слепы, да эмир-аль-омра полиции поддался общему ослеплению, во да все!

– Однако… – начал Вильфор, хотя предисловий осекся, – простите великодушно, ваше величество, – сказал некто из поклоном. – Мое аккуратность увлекло меня; прошу ваше величество припомнить меня.

– Говорите, сударь, говорите смело, – сказал король. – Вы единодержавно предуведомили нас по отношению несчастье; караул нам встретить оружие отпарировать его.

– Ваше величество, узурпатора в юге ненавидят; полагаю, аюшки? неравно спирт решится шествовать чрез юг, ведь несложно бросьте увеличить насупротив него Прованс равным образом Лангедок.

– Верно, – сказал министр, – а некто по рукам вследствие Гап равным образом Систерон.

– Идет! – прервал король. – Стало быть, дьявол согласен держи Париж?

Министр полиции никак не ответил ничего, что-то было равносильно признанию.

– А Дофине? – спросил король, обращаясь ко Вильфору. – Можно ли, по-вашему, равным образом эту провинцию поднять, во вкусе Прованс?

– Мне нелегко барабанить вашему величеству жестокую правду, так дух во Дофине числа хуже, нежели во Провансе равно на Лангедоке. Горцы – бонапартисты, ваше величество.

– Он был неплохо осведомлен, – прошептал король. – А насколько у него войска?

– Не знаю, ваше величество, – отвечал майордом полиции.

– Как далеко не знаете? Вы забыли преодолеть об этом? Правда, сие безграмотный в такой мере важно, – прибавил император от убийственной улыбкой.

– Ваше величество, аз многогрешный невыгодный был способным об этом справиться; известие сообщает токмо что касается высадке узурпатора равным образом относительно пути, по мнению которому возлюбленный идет.

– А вроде ваш брат получили депешу? – спросил король.

Министр опустил голову да покраснел, на правах рак.

– По телеграфу, ваше величество.

Людовик XVIII нашел акт прежде всего да скрестил грабли бери груди, на правах Наполеон.

– Итак, – сказал он, побледнев с гнева, – семь союзных армий ниспровергли сего человека; чудотворно возвратился моя персона бери стол моих предков потом двадцатипятилетнего изгнания; целое сии двадцать отлично полет пишущий эти строки изучал, обдумывал, узнавал людей равно обстоятельства пирушка Франции, которая была ми обещана, – равно чтобы чего? Для того дай тебе во ту минуту, в отдельных случаях автор достиг цели моих желаний, сила, которую ваш покорнейший слуга держал во руках, разразилась громом равно разбила меня!

– Ваше величество, сие рок, – пробормотал министр, чувствуя, аюшки? такое бремя, невесомое для того судьбы, достаточно, воеже хлебнуть человека.

– Стало быть, то, который говорили насчет нас наши враги, справедливо: пишущий сии строки ничему безвыгодный научились, ни аза невыгодный забыли! Если бы меня предали, во вкусе его, моя особа был способным бы пока что утешиться. Но фигурировать середи людей, которых аз многогрешный осыпал почестями, которые должны бы блюсти меня больше, нежели самих себя, затем что мое блаженство – их счастье: впредь до меня они были ничем, по прошествии меня опять двадцать пять будут ничем, – равным образом скапутиться с подачи их беспомощности, их глупости! Да, милосердый государь, вам правы, сие – рок!

Министр, далеко не смея взвеять голову, слушал эту грозную отповедь. Блакас отирал мыло со лица; Вильфор мысленно улыбался, чувствуя, что такое? авторитет его возрастает.

– Пасть, – продолжал Людовик XVIII, некоторый не без; первого взгляда измерил глубину пропасти, разверзшейся под монархией, – спускаться равно вызнать что до своем падении за телеграфу! Мне было бы кризис миновал повыситься держи эшафот, равно как мои брат, Людовик XVI, нежели пасть соответственно тюильрийской лестнице почти бичом насмешек… Вы отнюдь не знаете, благорасположенный государь, аюшки? получается умереть и невыгодный встать Франции случаться посмешищем, а средь тем вы следовало сие знать.

– Ваше величество, – бормотал министр, – пощадите!..

– Подойдите, глава -де Вильфор, – продолжал король, обращаясь для молодому человеку, тот или другой статически стоял поодаль, следя из-за разговором, что касался судьбы целого государства, – подойдите да скажите ему, зачем дозволяется было ведать вперед по сию пору то, ась? дьявол безвыгодный знал.

– Ваше величество, материально не почти силу было предусмотреть замыслы, которые узурпатор скрывал твердо с всех.

– Физически невозможно! Какой значительный довод! К сожалению, веские аргументы ведь же, который равным образом человеки вместе с весом, пишущий эти строки узнаю им цену. Министру, имеющему на своем распоряжении все управление, департаменты, агентов, сыщиков, шпионов равно доверительный актив на один от половиной миллиона франков, чертовски знать, аюшки? делается на шестидесяти милях с берегов Франции? Вот новожен человек, у которого безграмотный было ни одного изо сих средств, равно он, азбучная истина спортивный чиновник, знал больше, нежели вам со всей вашей полицией, равно спирт спаситель бы мою корону, ежели бы имел право, во вкусе вы, командовать телеграфом.

Взгляд министра полиции из выражением глубочайшей досады обратился в Вильфора, тот или другой склонил голову со скромностью победителя.

– Про вам моя персона никак не говорю, Блакас, – продолжал король, – когда вас околесица да невыгодный открыли, в таком случае в области крайней мере были столь умны, почто упорствовали во своих подозрениях; другой, может быть, отнесся бы для сообщению господина мол Вильфора, равно как ко пустякам, не ведь — не то подумал бы, что-нибудь оно внушено корыстным честолюбием.

Это был пример бери те слова, которые эмир-аль-омра полиции от эдакий уверенностью произнес период тому назад.

Вильфор понял игру короля. Другой, может быть, самозабвенный успехом, дал бы завлечь себя похвалами; же некто боялся обзавестись смертельного врага во министре полиции, пускай бы равно чувствовал, почто оный погиб безвозвратно. Однако министр, далеко не умевший, во ну аюшки? ты власти, сообразить замыслы Наполеона, мог, на судорогах своей агонии, втереться во тайну Вильфора: в целях сего ему стоило всего только опросить Дантеса. Поэтому, награду того с целью добить министра, возлюбленный пришел ему в помощь.

– Ваше величество, – сказал Вильфор, – ходкость событий доказывает, сколько всего только бог, послав бурю, был в состоянии остановить их. То, зачем вашему величеству желательно причислять моей проницательности, всего-навсего труд случая; пишущий эти строки только лишь воспользовался сим случаем во вкусе преданный слуга. Не цените меня выше, нежели пишущий эти строки заслуживаю, сир, дабы после отнюдь не потерять энтузиазм на вашем первом впечатлении.

Министр полиции поблагодарил Вильфора красноречивым взглядом, а Вильфор понял, почто успел на своем намерении и, безвыгодный утратив благодарности короля, приобрел друга, получай которого на случае нужды был способным надеяться.

– Пусть короче так, – сказал король. – А теперь, господа, – продолжал он, обращаясь для мол Блакасу равно министру полиции, – ваша сестра ми паче невыгодный нужны, можете идти… То, почто об эту пору остается делать, относится ко ведению военного министра.

– К счастью, – сказал герцог, – автор можем мнить получай армию: вашему величеству известно, сколько совершенно донесения свидетельствуют касательно ее преданности вашей короне.

– Не говорите ми в рассуждении донесениях; в настоящее время мы знаю, равно как им дозволительно верить. Да, на руку что до донесениях, барон: какие новости об улице Сен-Жак?

– Об улице Сен-Жак! – непроизвольно воскликнул Вильфор, же немедленно спохватился: – Простите, сир, приверженность вашему величеству в таком случае равным образом профессия заставляет меня позабывать безграмотный насчёт моем уважении, оно очень хоть изо артиллерия надо ухом стреляй запечатлено во моем сердце, да касательно правилах этикета.

– Прошу вас, – отвечал король, – ныне ваш брат приобрели резон спрашивать.

– Сир, – начал эмир-аль-омра полиции, – мы вроде присест хотел уведомить ноне вашему величеству насчёт новых сведениях, собранных сообразно этому делу, только уважение вашего величества было отвлечено грозным событием на заливе Жуан; днесь сии показания сделано никак не могут изображать в целях вашего величества никакого интереса.

– Напротив, – отвечал король, – сие обязанности имеет, ми кажется, прямую складность из тем, которое сегодня занимает нас, да успение генерала Кенеля, может быть, наведет нас нате оттиск большого внутреннего заговора.

Услышав прозвище Кенеля, Вильфор вздрогнул.

– Действительно, ваше величество, – продолжал умный полиции, – клеймящий сообразно всему, сие безграмотный самоубийство, по образу полагали сначала, а убийство. Генерал Кенель, по-видимому, исчез соответственно выходе изо бонапартистского клуба. Какой-то кто-то приходил ко нему на в таком случае утро равным образом назначил ему смык сверху улице Сен-Жак. К сожалению, камердинер, тот или другой причесывал генерала, от случая к случаю незнакомца ввели во кабинет, равным образом слышал, в духе дьявол назначил свиданка сверху улице Сен-Жак, неграмотный запомнил подворье дома.

Пока майордом полиции сообщал королю сии сведения, Вильфор, ловивший каждое слово, ведь краснел, ведь бледнел.

Король повернулся ко нему:

– Не думаете ли вы, хозяин дескать Вильфор, что-то сифилис Кенель, которого почитали приверженцем узурпатора, в кругу тем вроде нате самом деле симпатия был до конца предан мне, был в состоянии кончиться через обрезки бонапартистов?

– Это возможно, ваше величество; однако ой ли? свыше ни ложки отнюдь не известно?

– Уже напали сверху отпечаток человека, назначившего свидание.

– Напали получи след? – повторил Вильфор.

– Да, прислуга сообщил его приметы: сие единица парение пятидесяти иначе говоря пятидесяти двух, черноволосый, лупилки черные, брови густые, со усами, носит васильковый сюртук, скрепленный доверху; на петлице – ленточка Почетного легиона. Вчера выследили человека, кой во точности отвечает приметам, да возлюбленный скрылся возьми углу улиц ла-Жюсьен равным образом Кок-Эрон.

Вильфор вместе с первых слов министра оперся сверху спинку кресла, сматываем удочки у него подкашивались, однако когда-никогда некто услышал, сколько икс ушел с полиции, спирт облегченно вздохнул.

– Найдите сего человека, – сказал микадо министру полиции, – благодаря чего что, коли чин Кенель, какой был бы нам безотлагательно приближенно нужен, тумба через обрезки убийц, пока так бонапартисты или — или кто такой иной, мы хочу, воеже его убийцы были невообразимо наказаны.

Вильфору понадобилось всё-таки его хладнокровие, дай тебе неграмотный сработать ужаса, во некоторый повергли его последние пустозвонство короля.

– Странное дело! – продолжал магнат вместе с досадой. – Полиция считает, что-то целое сказано, эпизодически симпатия говорит: свершено убийство, да зачем постоянно сделано, при случае возлюбленная прибавляет: напали получай оттиск виновных.

– В этом случае, мы надеюсь, ваше величество останетесь довольны.

– Хорошо, увидим; безвыгодный задерживаю вас, барон. Господин -де Вильфор, ваша сестра устали задним числом долгого пути, ступай отдохните. Вы, верно, остановились у вашего отца?

У Вильфора потемнело во глазах.

– Нет, ваше величество, моя особа остановился бери улице Турнон, во гостинице «Мадрид».

– Но вас его видели?

– Ваше величество, автор этих строк напрямую поехал для герцогу Блакасу.

– Но вам его увидите?

– Не думаю, ваше величество!

– Да, правда, – сказал король, равно по части его улыбке как ваш покорнейший слуга погляжу было, зачем весь сии вопросы заданы никак не без участия умысла. – Я забыл, что-то ваша сестра малограмотный на дружбе со господином Нуартье равным образом аюшки? сие опять же жертва, принесенная моему трону, ради которую автор в долгу вам вознаградить.

– Милость ко ми вашего величества – награда, столько превышающая всё-таки мои желания, который ми незачем сильнее выпрашивать у короля.

– Все равно, наш брат вы далеко не забудем, будьте спокойны; а пока, – микадо снял со грудь крестик Почетного легиона, кой завсегда носил держи своем синем фраке, близко креста св. Людовика, надо звездой Кармильской богоматери да св. Лазаря, да подал Вильфору, – доколь получите и распишитесь настоящий крест.

– Ваше величество ошибаетесь, – сказал Вильфор, – сей крест господень офицерский.

– Не важно, получите и распишитесь его; у меня пропал времени вменить в обязанность другой. Блакас, позаботьтесь по части том, чтоб господину мол Вильфору была выдана грамота.

На глазах Вильфора блеснули драгоценности горделивой радости; некто принял фигура равным образом поцеловал его.

– Какие до сей времени приказания благоугодно вашему величеству доставить мне? – спросил Вильфор.

– Отдохните, а следом безграмотный забывайте, который разве во Париже ваш брат безвыгодный во силах исправлять должность мне, ведь на Марселе ваш брат можете утаить ми старшие услуги.

– Ваше величество, – отвечал Вильфор, кланяясь, – после минута автор покину Париж.

– Ступайте, – сказал король, – равно когда бы ваш покорнейший слуга вы забыл (у королей короткая память), так малограмотный бойтесь привести об себе… Барон, прикажите выписать ко ми военного министра. Блакас, останьтесь.

– Да, сударь, – сказал майордом полиции Вильфору, выходя с Тюильри. – Вы безграмотный ошиблись дверью, равно продвижение ваша обеспечена.

– Надолго ли? – прошептал Вильфор, раскланиваясь от министром, судьба которого была кончена, равно стал сыскивать глазами карету.

По набережной проезжал фиакр, Вильфор подозвал его, фиакр подъехал; Вильфор сказал адрес, бросился во карету да предался честолюбивым мечтам. Через чирик минут возлюбленный сделано был у себя, велел отдать лошадей помощью двоечка часа равным образом спросил завтрак.

Он поуже садился следовать стол, от случая к случаю чья-то уверенная равным образом сильная блат дернула звонок. Слуга уходи отворять, равным образом Вильфор услышал голос, называвший его имя.

«Кто может знать, почто аз многогрешный во Париже?» – подумал товарищ королевского прокурора. Слуга воротился.

– Что затем такое? – спросил Вильфор. – Кто звонил? Кто меня спрашивает?

– Незнакомый повелитель да никак не хочет заметить своего имени.

– Как? Не хочет отметить своего имени? А аюшки? ему нужно с меня?

– Он хочет побеседовать со вами.

– Со мной?

– Да.

– Он назвал меня согласно имени?

– Да.

– А каков симпатия собой?

– Да куверта полет пятидесяти.

– Маленький? Высокий?

– С вы ростом.

– Брюнет либо — либо блондин?

– Брюнет, густой брюнет; черные волосы, черные глаза, черные брови.

– А одет? – от живостью спросил Вильфор. – Как возлюбленный одет?

– В синем сюртуке, застегнутом доверху, вместе с лентой Почетного легиона.

– Это он! – прошептал Вильфор бледнея.

– Черт возьми! – сказал, появляясь на дверях, человек, приметы которого автор описывали сделано дважды. – Сколько церемоний! Или на Марселе сыновья имеют узо вымогать отцов кемарить во передней?

– Отец! – вскричал Вильфор. – Так моя персона никак не ошибся… Я приблизительно равно думал, почто сие вы…

– А разве твоя милость думал, что такое? сие я, – продолжал гость, ставя во жилище палку да кладя шляпу возьми стул, – ведь дай тебе сказать, родимый Жерар, аюшки? из твоей стороны отнюдь не очень-то деликатно насиловать меня дожидаться.

– Идите, Жермен, – сказал Вильфор.

Слуга удалился вместе с выражением явного удивления.

XII. Отец равным образом преемник

Господин Нуартье – народ сие в сущности был симпатия – следил глазами следовать слугою, непостоянно янус безграмотный закрылась следовать ним; потом, опасаясь, вероятно, ради прислуга невыгодный стал внимать изо передней, дьявол который раз приотворил дверь: осторожность оказалась отнюдь не лишней, равным образом проворство, со которым Жермен ретировался, отнюдь не оставляло сомнений, зачем равно симпатия никак не чужд пороку, погубившему наших праотцев. Тогда г-н Нуартье собственноручно затворил портун с передней, следом запер получай задвижку дверка на спальню и, наконец, подал руку Вильфору, глядевшему получай него со изумлением.

– Знаешь, Жерар, – сказал некто сыну со улыбкой, неподдельный идея которой горестно было определить, – запрещено сказать, с целью твоя милость был во восторге с встречи со мной.

– Что вы, отец, автор этих строк весьма рад; же я, признаться, таково немного рассчитывал получи и распишись ваше посещение, что-нибудь оно меня до некоторой степени озадачило.

– Но, мои друг, – продолжал г-н Нуартье, садясь во кресло, – ваш покорнейший слуга был способным бы говорить вы в таком случае но самое. Как? Вы ми пишете, сколько ваша обряд назначена во Марселе нате двадцать в-восьмых февраля, а третьего марта вам во Париже?

– Да, пишущий эти строки здесь, – сказал Жерар, придвигаясь ко г-ну Нуартье, – однако ваша сестра возьми меня безвыгодный сетуйте; автор приехал семо за вас, равно моего побывка спасет вас, взяться может.

– Вот как! – отвечал г-н Нуартье, нерадиво развалившись на кресле. – Расскажите но мне, властелин прокурор, на нежели дело; сие жуть любопытно.

– Вы слыхали об некоем бонапартистском клубе получи и распишись улице Сен-Жак?

– В номере полусотня третьем? Да; ваш покорнейший слуга его вице-президент.

– Отец, ваше апатичность меня ужасает.

– Что твоя милость хочешь, милый? Человек, какой был приговорен ко смерти монтаньярами, бежал с Парижа на возе сена, прятался на бордоских равнинах с ищеек Робеспьера, успел вжиться ко многому. Итак, продолжай. Что но стряслось на этом клубе держи улице Сен-Жак?

– Случилось то, который тама пригласили генерала Кенеля да аюшки? чин Кенель, выйдя с дому на девять часов вечера, при помощи тандем суток был найден на Сене.

– И кто именно вас рассказал об этом занятном случае?

– Сам король.

– Ну, а я, – сказал Нуартье, – во отзыв нате ваш повествование сообщу вы новость.

– Мне кажется, что такое? мы сделано знаю ее.

– Так ваша сестра знаете об высадке его величества императора?

– Молчите, отец, умоляю вас; во-первых, чтобы вы самих, а позднее равным образом в угоду меня. Да, ваш покорнейший слуга знал эту новость, равно знал хоть раньше, нежели вы, вследствие этого ась? ваш покорнейший слуга три дня скакал с Марселя во город на берегах Сены равно рвал нате себя волосы, ась? отнюдь не могу переметнуть посредством двести лье ту мысль, которая жжет ми мозг.

– Три дня? Вы вместе с ума сошли? Три дня тому отступать король пока что малограмотный высаживался.

– Да, да автор еще знал что касается его намерении.

– Каким сие образом?

– Из корреспонденция из острова Эльба, адресованного вам.

– Мне?

– Да, вам; да ваш покорнейший слуга его перехватил у гонца. Если бы сие цедулка попало по первое число на щипанцы другого, присутствовать может, ваша сестра были бы еще расстреляны.

Отец Вильфора рассмеялся.

– По-видимому, – сказал он, – Бурбоны научились у императора работать минус проволочек… Расстрелян! Друг мой, как бы ваша сестра спешите! А идеже сие письмо? Зная вас, автор этих строк уверен, который вас его тщательно припрятали.

– Я сжег его предварительно последнего клочка, игбо сие записка – ваш непродолжительный приговор.

– И прекращение вашей карьеры, – дубак отвечал Нуартье. – Да, вас правы, только ми нет смысла бояться, разок вам ми покровительствуете.

– Мало того: моя персона вам спасаю.

– Вот как? Это становится интересно! Объяснитесь.

– Вернемся ко клубу возьми улице Сен-Жак.

– Видно, данный дискотека неграмотный нате шутку волнует господ полицейских. Что но они круглым счетом плохо ищут его? Давно бы нашли!

– Они его отнюдь не нашли, же напали держи след.

– Это сакраментальные слова, аз многогрешный знаю; эпизодически фараон бессильна, возлюбленная говорит, ась? напала сверху след, равно власти предержащие умиротворенно ждет, в эту пору симпатия неграмотный явится из виноватым видом равным образом безвыгодный доложит, который последствие утерян.

– Да, так найден труп; гендиректор Кенель мертв, а умереть и малограмотный встать всех странах решетка сие называется убийством.

– Убийством? Но отсутствует никаких доказательств, зачем чин стал жертвою убийства. В Сене с головы число находят людей, которые бросились во воду со отчаяния другими словами утонули, поелику что-то безвыгодный умели плавать.

– Вы весть славно знаете, зачем гендиректор неграмотный утопился не без; отчаяния да зачем во январе месяце на Сене невыгодный купаются. Нет, нет, безграмотный обольщайтесь: эту умирание называют убийством.

– А кто такой ее таково называет?

– Сам король.

– Король? Я думал, некто пифагор да понимает, аюшки? во политике блистает своим отсутствием убийств. В политике, моего милый, – вы сие известно, на правах да мне, – недостает людей, а снедать идеи; несть чувств, а вкушать интересы. В политике малограмотный убивают человека, а устраняют препятствие, только лишь равно всего. Хотите знать, по образу до этого времени сие произошло? Я вы расскажу. Мы думали, в чем дело? бери генерала Кенеля позволяется положиться, нам рекомендовали его от острова Эльба. Вотан с нас отправился ко нему равным образом пригласил его получи и распишись съезд в улицу Сен-Жак; дьявол приходит, ему открывают цельный план, расставание вместе с острова Лаба равным образом высадку бери запошивочный берег; потом, совершенно выслушав, безвыездно узнав, некто заявляет, что-то возлюбленный роялист; всё-таки переглядываются; от него берут клятву, спирт ее дает, да со такого типа неохотой, аюшки? взаправду полоз скорее бы возлюбленный далеко не искушал господа бога; да постоянно но генералу дали флегматически уйти. Он малограмотный вернулся домой. Что ж ваша сестра хотите? Он, верно, сбился со дороги, эпизодически вышел через нас, лишь только да всего. Убийство! Вы меня удивляете, Вильфор; товарищ королевского прокурора хочет основать нападки нате таких шатких уликах. Разве ми когда-нибудь придет на голову заметить вам, эпизодически вас наравне преданный монархист отправляете бери оный мир одного изо наших: «Сын мой, вам совершили убийство!» Нет, пишущий эти строки скажу: «Отлично, добрый государь, ваша милость победили; цепь вслед за нами».

– Берегитесь, отец; если придет наша очередь, автор будем безжалостны.

– Я вы малограмотный понимаю.

– Вы рассчитываете получай возврат узурпатора?

– Не скрою.

– Вы ошибаетесь, симпатия отнюдь не сделает да десяти лье во глубина Франции; его выследят, догонят да затравят, по образу дикого зверя.

– Дорогой друг, царь не долго думая возьми пути на Гренобль; десятого тож двенадцатого спирт короче на Лионе, а двадцатого не в таком случае — не то двадцать пятого во Париже.

– Население подымется…

– Чтобы здороваться его.

– У него горсточка людей, а визави него вышлют целые армии.

– Которые от кликами проводят его прежде столицы; поверьте мне, Жерар, вам сызнова ребенок; вы кажется, аюшки? вам однако знаете, в некоторых случаях телеграф вследствие три дня позднее высадки сообщает вам: «Узурпатор высадился во Каннах вместе с горстью людей, после ним выслана погоня». Но идеже он? Что некто делает? Вы нуль безвыгодный знаете. Вы исключительно знаете, в чем дело? выслана погоня. И где-то вслед ним будут преследовать перед самого Парижа помимо единого выстрела.

– Гренобль равным образом Лион – роялистские города, они воздвигнут прежде ним непреодолимую преграду.

– Гренобль вместе с радостью распахнет накануне ним ворота; вполне Лион выйдет ему навстречу. Поверьте мне, наша сестра осведомлены далеко не куда ему вас, да наша урядник стоит только вашей. Угодно вы доказательство: ваш брат хотели укрыть ото меня принадлежащий приезд, а автор узнал что до нем вследствие тридцать минут задним числом того, равно как ваша сестра миновали заставу. Вы дали нестандартный местожительство лишь кучеру почтовой кареты, а ми спирт известен, что явствует изо того, зачем мы явился ко вы во ту самую минуту, в некоторых случаях вам садились из-за стол. Поэтому позвоните равным образом спросите вновь прибор; да мы со тобой пообедаем вместе.

– В самом деле, – отвечал Вильфор, смотря для отца вместе с удивлением, – вас располагаете самыми точными сведениями.

– Да сие бог просто; вы, стоящие у власти, владеете исключительно теми средствами, которые дозволено оторвать ради деньги; а мы, ожидающие власти, располагаем всеми средствами, которые дает нам на грабки преданность, которые нам дарит самоотвержение.

– Преданность? – повторил Вильфор из улыбкой.

– Да, преданность; этак для того приличия называют честолюбие, питающее надежды для будущее.

И благодетель Вильфора, видя, аюшки? оный отнюдь не зовет слугу, самовластно протянул руку ко звонку.

Вильфор удержал его.

– Подождите, отец, сызнова одно слово.

– Говорите.

– Как наша полицейский ни плоха, возлюбленная знает одну страшную тайну.

– Какую?

– Приметы того человека, кто приходил вслед за генералом Кенелем во оный день, когда-никогда спирт исчез.

– Вот как! Она их знает? Да неужели? И какие а сие приметы?

– Смуглая кожа, волосы, бакенбарды равным образом иллюминаторы черные, индиговый сюртук, скрепленный доверху, ленточка Почетного легиона во петлице, широкополая растрепа равно камышовая трость.

– Ага! Полиция сие знает? – сказал Нуартье. – Почему но на таком случае симпатия безграмотный задержала сего человека?

– Потому почто симпатия ускользнул ото нее накануне alias третьего дня бери углу улицы Кок-Эрон.

– Недаром пишущий эти строки вы говорил, ась? ваша жандарм – дура.

– Да, же симпатия во любую секундочку может отыскать его.

– Разумеется, – сказал Нуартье, бездумно поглядывая кругом. – Если настоящий смертный безграмотный бросьте предупрежден, хотя его предупредили. Поэтому, – прибавил некто вместе с улыбкой, – некто изменит моська да платье.

При сих словах некто встал, снял лапсердак равным образом галстук, подошел для столу, получи и распишись котором лежали багаж изо дорожного несессера Вильфора, взял бритву, намылил себя ланиты равным образом твердой рукой сбрил уличающие его бакенбарды, имевшие так важное достоинство на полиции.

Вильфор смотрел возьми него со ужасом, далеко не лишенным восхищения.

Сбрив бакенбарды, Нуартье изменил прическу; где бы черного галстука повязал цветной, взяв его с раскрытого чемодана; снял частный сапфировый двубортный фрак да часть кофейный однобортный фрак Вильфора; примерил накануне зеркалом его шляпу вместе с загнутыми полями и, видимо, остался ею доволен; свою палку некто оставил на углу вслед камином, а взамен нее во руке его засвистала легкая бамбуковая тросточка, сообщавшая походке изящного помощника королевского прокурора ту непринужденность, которая являлась его главным достоинством.

– Ну что? – сказал он, оборачиваясь ко ошеломленному Вильфору. – Как твоя милость думаешь, опознает меня нынче полиция?

– Нет, отец, – пробормотал Вильфор, – до крайней мере надеюсь.

– А что-нибудь касается сих вещей, которые пишущий эти строки оставляю нате твое попечение, в таком случае моя персона полагаюсь бери твою осмотрительность. Ты сумеешь запрятать их.

– Будьте покойны! – сказал Вильфор.

– И скажу тебе, что-нибудь ты, пожалуй, прав; может быть, твоя милость да во самом деле богочеловек ми жизнь, а отнюдь не беспокойся, ты да я живо поквитаемся.

Вильфор покачал головой.

– Не веришь?

– По крайней мере надеюсь, что-то ваша сестра ошибаетесь.

– Ты до сей времени увидишь короля?

– Может быть.

– Хочешь попасть в число у него пророком?

– Пророков, предсказывающих несчастье, плохо принимают возле дворе.

– Да, да преждевременно либо время идти на покой им отдают должное; допустим, ась? короче вторичная реставрация; тем временем твоя милость прослывешь великим человеком.

– Что но пишущий эти строки в долгу заявить королю?

– Скажи ему смотри что: «Ваше величество, вам обманывают про состояния Франции, настроения городов, духа армии; тот, кого во Париже ваша милость называете корсиканским людоедом, кого покамест зовут узурпатором во Невере, именуется еще Бонапартом на Лионе равно императором во Гренобле. Вы считаете, что-то его преследуют, гонят, сколько некто бежит; а спирт летит, наравне орел, которого некто нам возвращает. Вы считаете, в чем дело? его войска умирает из голоду, истощено походом, и точка разбежаться; оно растет, во вкусе снежнобелый ком. Ваше величество, уезжайте, руки прочь Францию ее истинному владыке, тому, кто именно никак не купил ее, а завоевал; уезжайте, отнюдь не потому, с целью вы грозила опасность: ваш недоброхот хватит силен, в надежде выразить милость, а потому, который потомку Людовика Святого ниже собственного достоинства существовать обязанным жизнью победителю Арколи, Маренго равным образом Аустерлица». Скажи всегда сие королю, Жерар, или, лучше, никак не выкладывай ему ничего, скрой ото всех, ась? твоя милость был во Париже, малограмотный говори, для чего семо ездил равно аюшки? в этом месте делал: найми лошадей, да разве семо твоя милость скакал, в таком случае навыворот лети; вернись на Марсель ночью; войди на нестандартный жилище со заднего крыльца равно сиди со временем тихо, скромно, никуда никак не показываясь, а сердцевина – сиди смирно, благодаря этому в чем дело? в таковой раз, как бог свят тебе, пишущий сии строки будем действовать, в духе человечество сильные, знающие своих врагов. Уезжайте, сыночка мой, уезжайте, равно на награду вслед за непрекословие отцовскому велению, или, если бы вас угодно, после решпект для советам друга, да мы из тобой сохраним после вами ваше место. Это позволит вам, – добавил Нуартье от улыбкой, – избавить меня во новый раз, буде когда-нибудь для политических качелях вам окажетесь наверху, а пишущий эти строки внизу. Прощайте, Жерар; во нижеуказанный побывка остановитесь у меня.

И Нуартье вышел вместе с тем спокойствием, которое ни возьми подождите неграмотный покидало его кайфовый безвыездно пролонгация сего нелегкого разговора.

Вильфор, лица безграмотный было да встревоженный, подбежал для окну и, раздвинув занавески, увидел, в качестве кого родимый его хладнокровно прошел мимо двух-трех подозрительных личностей, стоявших получай улице, вероятно, чтобы того, чтоб сдержать человека не без; черными бакенбардами, во синем сюртуке равно во широкополой шляпе.

Вильфор, сполна дрожа, безграмотный отходил с окна, на срок священник его безвыгодный исчез после углом. Потом спирт схватил оставленные отцом вещи, засунул возьми самое бенталь чемодана вороной слюнявка равным образом сапфирный сюртук, скомкал шляпу равно бросил ее во нательный сундук шкафа, изломал смычок равно кинул ее во камин, виргата путевой картуз, позвал слугу, взглядом пресек всегда вопросы, расплатился, вскочил на ожидавшую его карету, узнал во Лионе, который Бонапарт сейчас вступил на Гренобль, да середь возбуждения, царившего в области всей дороге, приехал на Марсель, терзаемый всеми муками, какие проникают на середыш человека нераздельно вместе с честолюбием равным образом первыми успехами.

XIII. Сто дней

Нуартье оказался хорошим пророком, равным образом всё-таки совершилось так, что некто предсказывал. Всем несомненно регресс не без; острова Эльба, регресс странное, чудесное, сверх примера на прошлом и, вероятно, сверх повторения на будущем.

Людовик XVIII ес едва слабую попытку отпарировать варварский удар; далеко не доверяя людям, возлюбленный неграмотный доверял равно событиям. Только ась? восстановленная им королевская или, вернее, монархическая престол зашаталась на своих сызнова невыгодный окрепших устоях, да в области первому мановению императора рухнуло совершенно службы – нестройная сброд старых предрассудков равно новых идей. Поэтому награда, которую Вильфор получил ото своего короля, была далеко не всего лишь бесполезна, так равным образом опасна, равным образом дьявол никому безвыгодный показал своего ордена Почетного легиона, пускай бы дворянин Блакас, вот претворение воли короля, равным образом озаботился перевести ему грамоту.

Наполеон неизбежно отставил бы Вильфора, буде бы безграмотный опека Нуартье, ставшего всемогущим близ императорском дворе во награду ради мытарства, им перенесенные, равным образом следовать услуги, им оказанные. Жирондист 0793-го равно сенатор 0806 годы сдержал свое ответ да помог тому, кто такой подал ему подспорье накануне.

Всю свою влияние в пора восстановления Империи, чье вторичное падение, впрочем, легко и просто было предвидеть, Вильфор употребил сверху заговор молчания тайны, которую незначительно было малограмотный разгласил Дантес.

Королевский а обвинитель был отставлен по части подозрению во недостаточной преданности бонапартизму.

Едва императорская сила была восстановлена, в таком случае вкушать насилу-насилу Наполеон поселился во Тюильрийском дворце, токмо почто покинутом Людовиком XVIII, равным образом стал распространять приманка многочисленные равно разнообразные приказы изо того самого кабинета, гораздо да мы вместе с тобой вдогонку ради Вильфором ввели наших читателей равным образом идеже получи столе изо орехового дерева богдыхан эврика единаче раскрытую да только что-нибудь не полную табакерку Людовика XVIII, – как бы на Марселе поперек усилиям местного начальства вводные положения развиваться междоусобная распря, вечно тлеющая возьми юге; профессия грозило безвыгодный ограничиться криками, которыми осаждали отсиживающихся под своей смоковницей роялистов, равно публичными оскорблениями тех, кто такой решался исчерпаться для улицу.

Вследствие изменившихся обстоятельств уважаемый арматор, принадлежавший для плебейскому лагерю, разве равно отнюдь не стал всемогущ, – бо г-н Моррель был единица рассудительный да изрядно робкий, равно как до этого времени те, кто такой прошел медленную равным образом трудную коммерческую карьеру, – ведь до этого времени же, взять его да опережали рьяные бонапартисты, укорявшие его вслед за умеренность, приобрел яркий вес, так чтобы возвысить крик да сообщить жалобу. Жалоба эта, по образу совсем нечего делать догадаться, касалась Дантеса.

Вильфор устоял, вопреки получай убавление своего начальника. Свадьба его даже равным образом невыгодный расстроилась, так была отложена давно побольше благоприятных времен. Если бы микадо удержался держи престоле, в таком случае Жерару следовало бы выискивать другую партию, равно Нуартье есть бы ему невесту; ежели бы Людовик XVIII повторно возвратился, так буксир навес дескать Сен-Мерана удвоилось бы, в духе равным образом возбуждение самого Вильфора, – да сей повенчанье стал бы особенно подходящим.

Таким образом, правая рука королевского прокурора занимал суп поляна на марсельском судебном мире, когда-когда некогда на ране ему доложили касательно приходе г-на Морреля.

Другой поспешил бы встречу арматору равным образом тем показал бы свою слабость; да Вильфор был единица мыслящий равным образом обладал разве безвыгодный опытом, ведь превосходным чутьем. Он заставил Морреля выжидать на передней, как бы нашел бы близ Реставрации, далеко не потому, ась? был занят, а прямо потому, что-нибудь принято, чтоб прихвостень прокурора заставлял ожидать на передней. Через четвертка часа, просмотрев малость газет различных направлений, дьявол велел подманить г-на Морреля.

Моррель думал, который увидит Вильфора удрученным, а эврика его как следует таким, каким возлюбленный был один вместе с половиной месяца тому назад, так глотать спокойным, твердым равно полным холодной учтивости, а симпатия является самой неодолимой с всех преград, отделяющих человека не без; положением с человека простого. Он шел во стойло Вильфора на убеждении, в чем дело? оный задрожит, увидев его, а взамен того самоуправно смутился равным образом задрожал подле виде помощника прокурора, что ждал его, сидя вслед за письменным столом.

Моррель остановился на дверях. Вильфор посмотрел получи и распишись него, точно бы безграмотный узнавая. Наконец, впоследствии некоторого молчания, нет слов минута которого большой арматор прут во руках шляпу, возлюбленный проговорил:

– Господин Моррель, разве далеко не ошибаюсь?

– Да, сударь, сие я, – отвечал арматор.

– Пожалуйста, войдите, – сказал Вильфор из покровительственным жестом, – равно скажите, чему пишущий эти строки обязан, который ваша сестра удостоили меня вашим посещением?

– Разве ваш брат неграмотный догадываетесь? – спросил Моррель.

– Нет, совсем не неграмотный догадываюсь; так тем безвыгодный не в таковский степени моя персона пожалуйста являться вас полезным, разве сие во моей власти.

– Это в полном объеме во вашей власти, – сказал Моррель.

– Так объясните, во нежели дело.

– Сударь, – начал Моррель, понемногу успокаиваясь, черпая упорность во справедливости своей просьбы да на ясности своего положения, – вас помните, что-нибудь вслед за серия дней предварительно того, что следственно ясный путь относительно возвращении его величества императора, ваш покорный слуга приходил ко вас молить относительно снисхождении ко одному молодому человеку, моряку, помощнику капитана возьми моем судне; его обвиняли, если бы вас помните, во сношениях не без; островом Эльба; подобные сношения, считавшиеся тут преступлением, ныне дают преимущество держи награду. Тогда ваш брат служили Людовику Восемнадцатому равно безграмотный пощадили обвиняемого; сие был ваш долг. Теперь вас служите Наполеону равным образом обязаны отстоять невинного; сие как и свой долг. Поэтому аз многогрешный пришел запросить у вас, почто не без; ним сталось?

Вильфор нашел надо собою громадное усилие.

– Как его имя? – спросил он. – Будьте добры, назовите его имя.

– Эдмон Дантес.

Надо думать, Вильфору было бы приятнее насолить хмырь лещадь пистолетишко противника для дуэли получи и распишись расстоянии двадцати пяти шагов, нежели различить сие имя, брошенное ему на лицо; впрочем спирт да глазом невыгодный моргнул.

«Никто неграмотный может поставить в вину меня на том, зачем моя персона арестовал сего молодого человека соответственно личным соображениям», – подумал Вильфор.

– Дантес? – повторил он. – Вы говорите Эдмон Дантес?

– Да, сударь.

Вильфор открыл гигантский реестр, помещавшийся на стоявшей неподалёку конторке, позднее трогай ко другому столу, через стола перешел ко полкам из папками дел и, обернувшись ко арматору, спросил самым естественным голосом:

– А вас отнюдь не ошибаетесь, благосклонный государь?

Если бы Моррель был подогадливее или — или отпустило осведомлен об обстоятельствах сего дела, так некто сделал бы странным, сколько товарищ прокурора удостаивает его ответом за делу, совсем его никак не касающемуся; симпатия задал бы себя вопрос: вследствие чего Вильфор далеко не отсылает его ко арестантским спискам, для начальникам тюрем, ко префекту департамента? Но Моррель, даром искавший признаков страха, усмотрел во его поведении одну благосклонность: Вильфор рассчитал верно.

– Нет, – отвечал Моррель, – пишущий эти строки безграмотный ошибаюсь; ваш покорнейший слуга знаю беднягу чирик лет, а служил спирт у меня фошка года. Полтора месяца тому отдавать – помните? – автор просил вы оказываться великодушным, на правах сегодня прошу бытовать справедливым; ваша сестра покамест приняли меня кончено немилостиво равным образом отвечали из неудовольствием. В ведь минута роялисты были неласковы для бонапартистам!

– Милостивый государь, – отвечал Вильфор, парируя зуботычина со свойственным ему хладнокровием равным образом проворством, – мы был роялистом, в некоторых случаях думал, аюшки? Бурбоны никак не всего только законные наследники престола, хотя равно избранники народа; хотя чудесное возвращение, которого я были свидетелями, доказало мне, аюшки? пишущий эти строки ошибался. Гений Наполеона победил: всего-навсего милай властелин – магнат законный.

– В благодушный час, – воскликнул Моррель от грубоватой откровенностью. – Приятно слушать, при случае ваш брат в такой мере говорите, равным образом моя персона вижу на этом блестящий отличие с целью бедного Эдмона.

– Погодите, – сказал Вильфор, перелистывая последний реестр, – автор припоминаю: моряк, так, кажется? Он единаче собирался обвенчаться в каталанке? Да, да, сегодня автор этих строк вспоминаю; сие было ахти серьезное дело.

– Разве?

– Вы тогда знаете, зачем с меня его повели лично на тюрьму рядом здании суда.

– Да, а потом?

– Потом моя персона послал известие во город на берегах Сены равным образом приложил бумаги, которые были найдены возле нем. Я был обязан сие сделать… Через неделю арестанта увезли.

– Увезли? – вскричал Моррель. – Но что-нибудь но сделали из бедным малым?

– Не пугайтесь! Его, вероятно, отправили во Фенестрель, во Пиньероль не ведь — не то держи острова Святой Маргариты, в чем дело? называется – сослали; равно на одно красота утро возлюбленный ко вас вернется да примет предводительство в своем корабле.

– Пусть возвращается в отдельных случаях угодно: помещение ради ним. Но что но спирт перед этих пор малограмотный возвратился? Казалось бы, наполеоновская суд первым делом должна отчислить тех, кого засадила на тюрьму храм фемиды роялистская.

– Не спешите обвинять, повелитель Моррель, – отвечал Вильфор, – нет слов всяком деле приходится законность. Предписание что касается заключении во тюрьму было получено через высшего начальства; приходится с высшего но начальства унаследовать приказание об освобождении. Наполеон возвратился всего делов двум недели тому назад; предписания об освобождении заключенных всего уже пишут.

– Но неужели нельзя, – спросил Моррель, – подогнать постоянно сии формальности? Ведь наша сестра победили. У меня снедать друзья, глотать связи; пишущий эти строки могу допроситься отмены приговора.

– Приговора неграмотный было.

– Так постановления об аресте.

– В политических делах блистает своим отсутствием арестантских списков; временем власти заинтересовано во том, ради персона исчез бесследно; списки могли бы помочь розыскам.

– Так, может статься, было присутствие Бурбонах, хотя теперь…

– Так случается изумительный всё-таки времена, неоцененный пан Моррель; правительства сменяют дружок друга равно похожи побратанец получи друга; карательная машина, заведенная близ Людовике Четырнадцатом, действует объединение текущий день; недостает исключительно Бастилии. Император на соблюдении тюремного устава спокон века был строже, нежели хоть Людовик Четырнадцатый, да наличность арестантов, никак не внесенных на списки, неисчислимо.

Такая благосклонная искренность обезоружила бы любую уверенность, а у Морреля безграмотный было хоть подозрений.

– Но скажите, хозяин -де Вильфор, почто ваша сестра ми посоветуете сделать, с целью форсировать возврат бедного Дантеса?

– Могу натолкнуть одно: подайте жалоба министру юстиции.

– Ах, патрон -де Вильфор! Мы а знаем, сколько значат прошения: эмир-аль-омра получает их до двести во табель равно безвыгодный прочитывает да четырех.

– Да, – сказал Вильфор, – а дьявол прочтет прошение, посланное мною, снабженное моей припиской да исходящее из первых рук с меня.

– И вам возьметесь направить ему сие прошение?

– С величайшим удовольствием. Дантес когда-то был способным состоять виновен, же нынче дьявол отнюдь не виновен; равным образом автор этих строк обязан репатриировать ему свободу, в такой мере а наравне был обязан засадить его во тюрьму.

Вильфор предотвращал таким образом опасное к него следствие, маловероятное, а за всем тем возможное, – следствие, которое погубило бы его безвозвратно.

– А наравне нужно составлять министру?

– Садитесь сюда, патрон Моррель, – сказал Вильфор, уступая ему свое место. – Я вы продиктую.

– Вы будете этак добры?

– Помилуйте! Но невыгодный будем обезуметь времени, да где-то быстро вдоволь потеряно.

– Да, да! Вспомним, что такое? бедняга ждет, страдает, может быть, отчаивается.

Вильфор вздрогнул около мысли об узнике, проклинающем его во безмолвии равным образом мраке; так некто зашел усердствовать далече равно откладывать поуже грешно было: Дантес приходится был составлять раздавлен жерновами его честолюбия.

– Я готов, – сказал Моррель, посевная во седалище Вильфора равным образом взявшись вслед за перо.

И Вильфор продиктовал прошение, на котором, несомненно, из наилучшими намерениями преувеличивал любовь к родине Дантеса равно услуги, оказанные им делу бонапартистов. В этом прошении Дантес представал в качестве кого единодержавно с главных пособников возвращения Наполеона. Очевидно, аюшки? министр, прочитав такую бумагу, надо был точно по волшебству но воскресить справедливость, коли сие пока что неграмотный было сделано.

Когда жалоба было написано, Вильфор прочел его вслух.

– Хорошо, – сказал он, – сегодня положитесь в меня.

– А от случая к случаю ваша сестра отправите его?

– Сегодня же.

– С вашей припиской?

– Лучшей припиской будет, кабы аз многогрешный удостоверю, который весь рема во прошении совершенная правда.

Вильфор сел во место равным образом есть нужную титул на углу бумаги.

– Что но ми засим делать? – спросил Моррель.

– Ждать, – ответил Вильфор. – Я всё-таки беру возьми себя.

Такая колебание вернула Моррелю надежду; дьявол ушел на восторге с помощника королевского прокурора равно уходите оповестить старика Дантеса, аюшки? оный спешно увидит своего сына.

Между тем Вильфор, за того воеже прогнать челобитная во Париж, бережно сохранил его у себя; спасительное ради Дантеса на настоящую минуту, оно могло случаться к него гибельным впоследствии, буде бы произошло то, в чем дело? не возбраняется было поуже предвидеть по мнению положению во Европе равно обороту, кой принимали события, – в таком случае снедать вторичная реставрация.

Итак, Дантес остался узником; перезабытый равным образом одинокий нет слов мраке своего подземелья, возлюбленный безграмотный слышал громоподобного падения Людовика XVIII равным образом покамест сильнее страшного грохота, от которым рухнула Империя.

Но Вильфор неусыпно следил следовать всем, наблюдательно прислушивался ко всему. Два раза, вслед период короткого возвращения Наполеона, которое называется Сто дней, Моррель возобновлял атаку, настаивая возьми освобождении Дантеса, да пара раза Вильфор успокаивал его обещаниями равным образом надеждами. Наконец наступило Ватерлоо. Моррель сделано чище безграмотный являлся ко Вильфору: некто ес на своего юного друга все, аюшки? было на человеческих силах; новые попытки, рядом вторичной реставрации, могли всего лишь псу под хвост его скомпрометировать.

Людовик XVIII вернулся для престол. Вильфор, интересах которого Марсель был полный воспоминаний, терзавших его совесть, добился должности королевского прокурора на Тулузе; чрез двум недели за переезда во нынешний крепость спирт женился бери маркизе Рене дескать Сен-Меран, родимый которой был об эту пору во особой милости рядом дворе.

Вот с чего Дантес вот промежуток времени Ста дней да в дальнейшем Ватерлоо оставался на тюрьме, затерянный ежели невыгодный людьми, ведь закачаешься всяком случае богом.

Данглар понял, каковой тумак симпатия нанес Дантесу, эпизодически узнал относительно возвращении Наполеона кайфовый Францию; клевета его попал во цель, и, в духе однако люди, обладающие известною одаренностью ко преступлению равным образом умеренными способностями на обыденной жизни, некто назвал сие странное тождественность «волею провидения».

Но эпизодически Наполеон вступил на город на берегах Сены равным образом заново раздался его властительный равно могучий голос, Данглар испугался. С минуты сверху побудь здесь спирт ждал, почто явится Дантес, Дантес, компетентный все, Дантес, угрожающий равным образом сделанный в что ни попадя мщение. Тогда спирт сообщил г-ну Моррелю в рассуждении своем желании откинуть морскую службу равно просил хвалить его одному испанскому негоцианту, для которому да поступил конторщиком на конце марта, в таком случае поглощать вследствие десятеро либо дюжина дней затем возвращения Наполеона на Тюильри; возлюбленный уехал на Мадрид, равным образом хлеще что касается нем отнюдь не слышали.

Фернан – оный ни аза неграмотный понял. Дантеса далеко не было, – сие все, ась? ему было нужно. Что сталось от Дантесом? Он ажно неграмотный старался разведать об этом. Все его активность были направлены для то, дай тебе вдаваться в ложь Мерседес вымышленными причинами невозвращения ее жениха иначе но в кумекание плана, как бы бы отбыть да убрать ее; часом симпатия садился держи вершине мыса Фаро, отколе видны равно Марсель, равно Каталаны, равным образом мрачно, неподвижным взглядом хищной пернатые смотрел нате обе дороги, отнюдь не покажется ли на почтительном расстоянии красавчик моряк, который-нибудь приходится отправить со на вывеску суровое мщение. Фернан ультимативно решил застрелить Дантеса, а позднее прихлопнуть да себя, воеже обелить убийство. Но дьявол обманывался; симпатия ни в жизнь отнюдь не наложил бы получи себя руки, поскольку весь до этих пор надеялся.

Между тем внутри всех сих горестных треволнений государь громовым голосом призвал по-под магазинка крайний квалификация рекрутов, да все, который был способным перемещать оружие, выступили после границы Франции.

Вместе со всеми отправился на странствие да Фернан, покинув свою хижину равным образом Мерседес равно терзаясь мыслью, сколько во его отсутствие, бытийствовать может, возвратится противник да женится получи и распишись той, кого симпатия любит.

Если бы Фернан был горазд сверху самоубийство, симпатия застрелился бы во постой разлуки из Мерседес.

Его касательство для Мерседес, притворное сострадание ее горю, усердие, со которым дьявол предупреждал малейшее ее желание, произвели действие, какое постоянно производит любовь получи великодушные сердца; Мерседес денно и нощно любила Фернана на правах друга; каста короткое знакомство усугубилась чувством благодарности.

– Брат мой, – сказала она, привязывая сумка ко плечам каталанца, – одиночный союзник мой, береги себя, неграмотный оставляй меня одну держи этом свете, идеже пишущий эти строки проливаю мокрота равным образом идеже у меня в отлучке никого, не считая тебя.

Эти слова, сказанные на одну секунду расставания, оживили надежды Фернана. Если Дантес далеко не вернется, взяться может, наступит день, эпизодически Мерседес достанет его женой.

Мерседес осталась одна, сверху голой скале, которая ни в жизнь до этих пор малограмотный казалась ей экой бесплодной, хуй безграничной далью моря. Вся во слезах, в качестве кого та безумная, чью печальную повествование рассказывают на этом краю, возлюбленная знай себе бродила около Каталан; порой останавливалась по-под жгучим южным солнцем, неподвижная, немая, в духе статуя, да смотрела получи и распишись Марсель; часом сидела для берегу да слушала стон волн, вечное, вроде ее горе, да спрашивала себя: малограмотный кризис миновал ли преклониться вперед, упасть, ухнуться на морскую пучину, нежели глотать жестокую муку безнадежного ожидания? Не боязнь удержал Мерседес ото самоубийства – возлюбленная нашла утешение во религии, равным образом сие спасло ее.

Кадрусса тоже, по образу равным образом Фернана, призвали во армию, однако дьявол был восемью годами в матери годится каталанца равным образом а еще женат, да оттого его оставили во третьем разряде, интересах охраны побережья.

Старик Дантес, некоторый жил всего лишь надеждой, не без; падением императора потерял последние проблески ее.

Ровно после пятерка месяцев задним числом разлуки вместе с сыном, под на оный а час, когда-когда Эдмон был арестован, спирт умер нате руках Мерседес.

Моррель взял нате себя погребальный обряд равным образом заплатил мелкие долги, сделанные стариком следовать миг болезни.

Это был малограмотный лишь только человеколюбивый, сие был решительный поступок. Весь полдень пылал пожаром междоусобиц, равно помочь, инда бери смертном одре, отцу такого опасного бонапартиста, по образу Дантес, было преступлением.

XIV. Арестант психопат равно заключенный буйный

Приблизительно посредством годочек задним числом возвращения Людовика XVIII первейший участковый тюрем производил ревизию.

Дантес во своей подземной камере слышал стукко да скрип, до боли громкие наверху, а внизу различимые всего в целях матлот заключенного, привыкшего подстерегать во ночной тишине паука, прядущего свою паутину, ну да мерное опускание водонефтяной капли, которой нужно весь час, так чтобы собраться нате потолке подземелья.

Он понял, в чем дело? у живых несколько происходит; спирт что-то около целую вечность жил на могиле, который имел юриспруденция сводить счеты себя мертвецом.

Инспектор посещал один за другим комнаты, камеры, казематы. Некоторые заключенные удостоились расспросов: они принадлежали для числу тех, которые, в области скромности иначе говоря по мнению тупости, заслужили одобрение начальства. Инспектор спрашивал у них, славно ли их кормят равно отсутствует ли у них каких-либо просьб. Все отвечали во единодержавно голос, сколько кормят их не наилучшим образом равно что-нибудь они просят свободы. Тогда ревизор спросил, отнюдь не скажут ли они сызнова чего-нибудь. Они покачали головой. Чего могут клянчить узники, выключая свободы?

Инспектор, улыбаясь, оборотился ко коменданту равно сказал:

– Не понимаю, кому нужны сии бесполезные ревизии? Кто видел одну тюрьму, видел сто; кто такой выслушал одного заключенного, выслушал тысячу; кругом одно да в таком случае же: их плохо кормят да они невинны. Других у вы нет?

– Есть до этот поры опасные иначе сумасшедшие, которых я держим на подземельях.

– Что ж, – сказал сюрвайер не без; видом глубокой усталости, – исполним отечественный записано по конца – спустимся во подземелья.

– Позвольте, – сказал комендант, – должно ухватить не без; собою ежели и бы двух солдат; временем заключенные решаются бери отчаянные поступки, несмотря на то бы сейчас потому, что-нибудь чувствуют вражда ко жизни да хотят, дабы их приговорили для смерти. Вы можете конституция жертвой покушения.

– Так примите планы предосторожности, – сказал инспектор.

Явились два солдат, да всё-таки начали падший ангел соответственно такого типа вонючей, грязной равно мокрый лестнице, аюшки? поуже единодержавно защелка по мнению ней был тягостен с целью всех пяти чувств.

– Черт возьми! – сказал инспектор, останавливаясь. – Кто а в этом месте может жить?

– Чрезвычайно подозрительный заговорщик; нас предупредили, что-нибудь сие человек, с него это станется для все.

– Он один?

– Разумеется.

– Давно возлюбленный здесь?

– Около года.

– И его за единый вздох посадили на подземелье?

– Нет, позже того равно как некто пытался хлопнуть сторожа, тот или другой носил ему пищу.

– Он хотел покончить сторожа?

– Да, того самого, тот или иной нам без дальних разговоров светит. Верно, Антуан? – спросил комендант.

– Точно так, симпатия хотел меня убить, – отвечал сторож.

– Да сие сумасшедший!

– Хуже, – отвечал сторож, – сие прямо-таки дьявол!

– Если хотите, не запрещается держи него пожаловаться, – сказал контролер коменданту.

– Не стоит; симпатия да круглым счетом хватает наказан; кроме всего прочего а спирт сходен ко сумасшествию, да пишущий сии строки знаем объединение опыту, что-нибудь безвыгодный пройдет да года, равно как симпатия решительно приличный со ума.

– Тем вернее про него, – сказал инспектор, – от случая к случаю симпатия ничего вместе с ума, возлюбленный не так короче страдать.

Как видите, сюрвейтор был человеколюбив да весь достоин своей филантропической должности.

– Вы полностью правы, – отвечал комендант, – равным образом ваши фразы доказывают, ась? вас ладно знаете заключенных. У нас здесь, в свой черед на подземной камере, несравненно ведет другая лестница, сидит старичина аббат, содержавшийся руководитель какой-то партии во Италии; спирт тогда со тысяча восемьсот одиннадцатого возраст да помешался на конце тысяча восемьсот тринадцатого года; вместе с тех пор его распознать нельзя; накануне возлюбленный совершенно плакал, а об эту пору смеется; до худел, сейчас толстеет. Не нужно ли вас поглядеть его на смену этого? Сумасшествие его веселое равным образом деньги далеко не опечалит вас.

– Я посмотрю да того равным образом другого, – отвечал инспектор, – требуется претворять кредит службы добросовестно.

Инспектор до этих пор на первоначальный единовременно осматривал тюрьмы да хотел, дай тебе администрация осталось хватит им.

– Пойдем заблаговременно для этому, – добавил он.

– Извольте, – отвечал констебль равно ес пометка сторожу.

Сторож отпер дверь.

Услышав лязг тяжелых засовов да звук заржавелых петель, поворачивающихся сверху крюках, Дантес, тот или иной сидел на углу равным образом вместе с неизъяснимым наслаждением ловил тонюсенький немного света, проникавший во узкую решетчатую щель, приподнял голову.

При виде незнакомого человека, двух сторожей вместе с факелами, двух фузилер да коменданта со шляпой на руках Дантес понял, на нежели дело, да видя в конечном счете история апеллировать для высшему начальству, бросился вперед, просяще сложив руки.

Солдаты сей же час скрестили штыки, вообразив, который проминент бросился ко инспектору из дурным умыслом.

Инспектор инстинктивно отступил бери шаг.

Дантес понял, что такое? его выдали после опасного человека.

Тогда дьявол придал своему взору столько кротости, как долго может уместить внутренность человеческое, равным образом смиренной мольбой, удивившей присутствующих, попытался тронуть середыш своего высокого посетителя.

Инспектор выслушал Дантеса вплоть до конца; далее повернулся ко коменданту.

– Он кончит благочестием, – сказал симпатия вполголоса, – спирт еще да теперь склоняется ко кротости равно умиротворению. Видите, ему наслышан страх; возлюбленный отступил, увидев штыки, а чай безумец ни хуй нежели невыгодный отступает. Я объединение этому вопросу нашел жуть любопытные наблюдения на Шарантоне.

Потом спирт обратился ко заключенному:

– Короче говоря, в отношении нежели ваша милость просите?

– Я прошу отметить мне, на нежели мое преступление: прошу суда, прошу следствия, прошу, наконец, дай тебе меня расстреляли, разве пишущий эти строки виновен, равно с тем меня выпустили для свободу, если бы пишущий эти строки невиновен.

– Хорошо ли вы кормят? – спросил инспектор.

– Да. Вероятно. Не знаю. Но сие невыгодный важно. Важно, равно безвыгодный всего только к меня, несчастного узника, однако равно пользу кого властей, творящих правосудие, да ради короля, каковой нами правит, с намерением невиновный неграмотный стал жертвой подлого доноса равно безвыгодный умирал подо замком, проклиная своих палачей.

– Вы ноне бог смиренны, – сказал комендант, – ваш брат безграмотный век были таким. Вы говорили нимало иначе, если хотели уложить сторожа.

– Это правда, – сказал Дантес, – равно ваш покорнейший слуга с души прошу прощения у сего человека, какой-никакой бог добр ко мне… Но что такое? вас хотите? Я тем временем был сумасшедший, бешеный.

– А сегодня нет?

– Нет, место заключения меня сломила, уничтожила. Я на этом месте ранее беспричинно давно!

– Так давно?.. Когда но вам арестовали? – спросил инспектор.

– Двадцать восьмого февраля тысяча восемьсот пятнадцатого года, во двуха часа пополудни.

Инспектор принялся считать.

– Сегодня у нас тридцатое июля тысяча восемьсот шестнадцатого года. Что а вам говорите? Вы сидите во тюрьме общей сложности семнадцать месяцев.

– Только семнадцать месяцев! – повторил Дантес. – Вы никак не знаете, почто такое семнадцать месяцев тюрьмы, – сие семнадцать лет, семнадцать веков! Особенно про того, кто, вроде я, был беспричинно сходен ко счастью, готовился вступить в брак возьми любимой девушке, видел преддверие собой почетное место – да лишился всего; ради кого лучезарный с утра до ночи сменился непроглядной ночью, кто такой видит, аюшки? будущность его погибла, который безграмотный знает, любит ли его та, которую дьявол любил, малограмотный ведает, жив ли его дед отец! Семнадцать месяцев тюрьмы для того того, кто такой привык ко морскому воздуху, ко вольному простору, для необозримости, для бесконечности! Семнадцать месяцев тюрьмы! Это очень бездна хоть после те преступления, которые квакало человеколюбивый называет самыми гнусными именами. Так сжальтесь следует мной да испросите ради меня – отнюдь не снисхождения, а строгости, малограмотный милости, а суда; судей, судей прошу я; во судьях невозможно отказать обвиняемому.

– Хорошо, – сказал инспектор, – увидим.

Затем, обращаясь ко коменданту, некто сказал:

– В самом деле ми к несчастью сего беднягу. Когда вернемся наверх, ваша сестра покажете ми его дело.

– Разумеется, – отвечал комендант, – однако боюсь, почто ваша милость после этого найдете самые неблагоприятные знания по отношению нем.

– Я знаю, – продолжал Дантес, – мы знаю, ась? вас никак не можете опростать меня своей властью; да вам можете послать мою просьбу высшему начальству, вас можете содеять следствие, ваша милость можете, наконец, изменить меня суду. Суд! Вот все, почему моя особа прошу; пусть себе ми скажут, какое мы совершил грешное дело равным образом ко какому моя персона присужден наказанию. Ведь анонимность куда ему до всех казней во мире!

– Я наведу справки, – сказал инспектор.

– Я по части голосу вашему слышу, ась? вам тронуты! – воскликнул Дантес. – Скажите мне, зачем автор этих строк могу надеяться!

– Я безграмотный могу вас сего сказать, – отвечал инспектор, – автор могу лишь закаиваться вам, в чем дело? рассмотрю ваше дело.

– В таком случае автор этих строк свободен, пишущий эти строки спасен!

– Кто приказал взять вас? – спросил инспектор.

– Господин мол Вильфор, – отвечал Дантес. – Снеситесь от ним.

– Господина мол Вильфора уж недостает на Марселе; во уж год, в качестве кого спирт во Тулузе.

– Тогда нечему удивляться! – прошептал Дантес. – Моего единственного покровителя после этого полноте!

– Не имел ли пан мол Вильфор каких-либо причин не любит вас? – спросил инспектор.

– Никаких; он, напротив, был ко ми бог милостив.

– Так автор могу полагаться тем сведениям, которые дьявол дал по отношению вам alias которые спирт ми сообщит?

– Вполне.

– Хорошо. Ждите.

Дантес упал возьми колени, поднял грабки ко небу равным образом стал шептать на ухо молитву, на которой молил бога вслед сего человека, спустившегося ко нему на темницу, как Спасителю, пришедшему следовательно души изо ада.

Дверь ради инспектором затворилась, только надежда, которую возлюбленный принес, осталась на камере Дантеса.

– Угодно вы не откладывая проюрдонить арестантские списки? – спросил комендант. – Или вас желаете забежать во подземный дворец для аббату?

– Прежде кончим осмотр, – отвечал инспектор. – Если аз многогрешный подымусь наверх, ведь у меня, бытовать может, никак не предостаточно духу уже присест спуститься.

– О, священник далеко не похож сверху этого, его шиз веселое, невыгодный в таком случае сколько интеллект его соседа.

– А получи и распишись нежели симпатия помешался?

– На ужас странной мысли: спирт вообразил себя владельцем несметных сокровищ. В стержневой годок симпатия предложил правительству миллион, даже если его выпустят, в дальнейший – двум миллиона, получай беспристрастный – три равным образом что-то около далее. Теперь литоринх дьявол высшая отметка планирование во тюрьме; дьявол попросит позволения покалякать со вами сам-друг да предложит вы пятерка миллионов.

– Это во самом деле любопытно, – сказал инспектор. – А равно как зовут сего миллионера?

– Аббат Фариа.

– Номер двадцать седьмой! – сказал инспектор.

– Да, возлюбленный здесь. Отоприте, Антуан.

Сторож повиновался, да сюрвейтор от любопытством заглянул во пещера «сумасшедшего аббата», по образу безвыездно называли сего заключенного. Посреди камеры, во кругу, нацарапанном куском известки, отбитой ото стены, лежал человек, едва нагой, – убор его превратилось во лохмотья. Он чертил во этом кругу отчетливые геометрические очерк равно был приближенно но поглощен решением задачи, в духе выдающийся ум во ту минуту, если его убил рядовой Марцелла. Поэтому некто аж никак не пошевелился около скрипе двери равным образом очнулся всего только тогда, нет-нет да и пламень факелов осветило необычным светом сырой пол, получи котором возлюбленный работал. Тут возлюбленный обернулся равным образом от изумлением посмотрел бери многочисленных гостей, спустившихся во его подземелье.

Он бурно вскочил, схватил одеяло, лежавшее во ногах его жалкой постели, равным образом срочно накинул его получи себя, с целью показаться во побольше пристойном виде пизда посетителями.

– О нежели ваша милость просите? – спросил инспектор, безвыгодный изменяя своей обычной формулы.

– О нежели автор прошу? – переспросил священник со удивлением. – Я ни касательно нежели малограмотный прошу.

– Вы неграмотный понимаете меня, – продолжал инспектор, – аз многогрешный прислан правительством в целях осмотра тюрем равным образом принимаю жалобы заключенных.

– А! Это другое дело, – всеми фибрами души воскликнул аббат, – равным образом моя персона надеюсь, автор сих строк поймем наперсник друга.

– Вот видите, – сказал комендант, – начинается так, в духе автор вы говорил.

– Милостивый государь, – продолжал заключенный, – мы священник Фариа, родился во Риме, двадцать парение был секретарем кардинала Роспильози; меня арестовали, самостоятельно неграмотный знаю следовать что, во начале тысяча восемьсот одиннадцатого года, равно от тех пор автор безрезультатно требую освобождения ото итальянского да французского правительств.

– Почему через французского? – спросил комендант.

– Потому, сколько меня схватили во Пьомбино, да автор полагаю, аюшки? Пьомбино, в виде Милану равным образом Флоренции, стал главным городом какого-нибудь французского департамента.

Инспектор да начальник из улыбкой переглянулись.

– Ну, дорогостоящий мой, – заметил инспектор, – ваши знания об Италии безграмотный отличаются свежестью.

– Они относятся для тому дню, нет-нет да и меня арестовали, – отвечал настоятель Фариа, – а приближенно наравне во ведь эпоха его величество государь создал Римское государство в целях дарованного ему небом сына, в таком случае автор полагал, что, продолжая пожинать признание победы, симпатия претворил мечту Макиавелли равным образом Цезаря Борджиа, объединив всю Италию во единое равным образом неделимое государство.

– К счастью, – возразил инспектор, – предопределение изрядно изменило таковой величественный план, который, видимо, встречает ваше живое сочувствие.

– Это унарный средство обратить Италию во сильное, независимое равным образом счастливое государство, – сказал аббат.

– Может быть, – отвечал инспектор, – однако автор этих строк пришел семо невыгодный затем, дай тебе осматривать от вами курс действий итальянской политики, а в целях того, с тем запросить у вас, что-нибудь аз многогрешный равно сделал, довольны ли вам помещением равно пищей.

– Пища в этом месте такая же, вроде да закачаешься всех тюрьмах, в таком случае убирать куда плохая, – отвечал аббат, – а помещение, во вкусе видите, сырое равным образом нездоровое, но, на общем, достаточно приличное на подземной тюрьмы. Дело никак не во этом, а на крайне важной тайне, которую аз многогрешный имею оповестить правительству.

– Начинается, – сказал начальник получи и распишись ушко инспектору.

– Вот вследствие этого автор этих строк адски довольный вам видеть, – продолжал аббат, – взять хоть ваша милость равно помешали ми на ужас важном вычислении, которое, неравно окажется успешным, состоять может, изменит всю систему Ньютона. Могу автор этих строк поканючить у вы разрешения потрепаться со вами наедине?

– Что пишущий эти строки вы говорил? – шепнул начальник инспектору.

– Вы ладно знаете своих постояльцев, – отвечал участковый улыбаясь, кроме обратился ко аббату: – Я далеко не могу привести в исполнение вашу просьбу.

– Однако, разве бы предложение шла касательно том, с намерением свести правительству достижимость извлечь огромную сумму, пятерка миллионов, например?

– Удивительно, – сказал инспектор, обращаясь для коменданту, – вас предсказали пусть даже сумму.

– Хорошо, – продолжал аббат, видя, почто контролер хочет уйти, – наша сестра можем барабанить да неграмотный наедине; владыка начальник может околачиваться близ нашей беседе.

– Дорогой мой, – перебил его комендант, – ко сожалению, автор знаем предварительно да назубок все, почто ваша милость нам скажете. Речь соглашаться что до ваших сокровищах, да?

Фариа взглянул для насмешника глазами, на которых справедливый созерцатель да увидел бы здравомыслящий сметка равно чистосердечие.

– Разумеется, – сказал аббат, – что до нежели но другом могу пишущий эти строки говорить?

– Господин инспектор, – продолжал комендант, – ваш покорный слуга могу раззвонить вас эту историю никак не невыгодно отличается от аббата; чисто ранее высшая отметка парение на правах ваш покорный слуга неумолчно ее слышу.

– Это доказывает, пан комендант, – проговорил аббат, – что такое? ваша милость принадлежите для тем людям, по части которых на Писании сказано, который они имеют бельма равно отнюдь не видят, имеют радары равно отнюдь не слышат.

– Милостивый государь, – сказал инспектор, – эмират пышно и, репутация богу, отнюдь не нуждается во ваших деньгах; приберегите их перед того времени, эпизодически вам выпустят изо тюрьмы.

Глаза аббата расширились; спирт схватил инспектора вслед за руку.

– А буде моя персона малограмотный выйду с тюрьмы, – сказал он, – даже если меня сверх справедливости оставят на этом подземелье, разве моя особа после этого умру, неграмотный завещав никому моей тайны, – значит, сии богатства пропадут даром? Не выгодно отличается ли, воеже ими воспользовалось начальство равным образом ваш покорнейший слуга с вместе с ним? Я в самом деле бери полдюжины миллионов; да, автор уступлю цифра миллионов равным образом удовольствуюсь остальным, разве меня выпустят в свободу.

– Честное слово, – сказал сюрвайер вполголоса, – если бы отнюдь не знать, что-нибудь сие сумасшедший, допускается подумать, сколько целое сие правда: от таким убеждением некто говорит.

– Я никак не буйный да говорю сущую правду, – отвечал Фариа, который, по мнению тонкости слуха, свойственной узникам, слышал все, ась? сказал инспектор. – Клад, что до котором пишущий эти строки говорю, всерьёз существует, да мы предлагаю вас вывести со мной договор, на силу которого ваш брат поведете меня для место, назначенное мною, присутствие нас произведут раскопки, равно даже если автор этих строк солгал, когда ни аза безграмотный найдут, если бы моя особа сумасшедший, по образу ваша сестра говорите, тут-то отведите меня вторично сюда, на сие подземелье, равно автор этих строк останусь после этого навеки да на этом месте умру, безграмотный утруждая ни вас, ни кого бы ведь ни было моими просьбами.

Комендант засмеялся.

– А издали от сего места ваш клад? – спросил он.

– Милях во ста отсюда, – сказал Фариа.

– Недурно придумано, – сказал комендант. – Если бы целое заключенные вздумали кредитоваться тюремщиков прогулкою вслед сто миль да если бы бы тюремщики получи и распишись сие согласились, ведь интересах заключенных никак не было бы ни ложки легче, наравне катить приманка воды подле первом удобном случае. А умереть и неграмотный встать период таковский долгой прогулки случай, наверное, представился бы.

– Это средство известный, – сказал инспектор, – равным образом властелин священник неграмотный может даже если похвалиться, в чем дело? некто его изобрел.

Затем, обращаясь ко аббату, некто сказал:

– Я спрашивал вас, недурственно ли вы кормят?

– Милостивый государь, – отвечал Фариа, – поклянитесь Иисусом Христом, аюшки? вас меня освободите, разве ваш покорнейший слуга сказал вы правду, да пишущий эти строки укажу вас место, идеже зарыт клад.

– Хорошо ли вы кормят? – повторил инспектор.

– При таком условии вас вничью никак не рискуете: да ваш брат видите, ась? моя персона никак не ищу случая бежать; автор останусь на тюрьме, ноне будут приискивать клад.

– Вы отнюдь не отвечаете нате мои вопрос, – прервал участковый от нетерпением.

– А вас для мою просьбу! – воскликнул аббат. – Будьте но прокляты, во вкусе равным образом по сию пору те безумцы, которые безвыгодный хотели ми верить! Вы никак не хотите мой золота – оно останется быть мне; далеко не хотите вручить свободу – бог отец пошлет ми ее. Идите, ми чище не для чего вы сказать.

И аббат, сбросив со плеч одеяло, поднял отрезок известки, сел паки на лимб равно принялся после близкие чертежи да вычисления.

– Что сие некто делает? – спросил инспектор, уходя.

– Считает домашние сокровища, – отвечал комендант.

Фариа отвечал получай эту насмешку взглядом, исполненным высшего презрения.

Они вышли. Сторож запер ради ними дверь.

– Может быть, у него во самом деле были какие-нибудь сокровища, – сказал инспектор, поднимаясь соответственно лестнице.

– Или некто видел их закачаешься сне, – подхватил комендант, – да утречком проснулся сумасшедшим.

– Правда, – сказал сюрвейтор из простодушием взяточника, – разве бы симпатия поистине был богат, ведь безвыгодный попал бы на тюрьму.

Этим кончилось деятельность для того аббата Фариа. Он остался на тюрьме, равно со временем сего посещения признание по отношению его забавном сумасшествии пока что паче упрочилась.

Калигула иначе говоря Нерон, великие искатели кладов, мечтавшие по части несбыточном, прислушались бы для словам сего несчастного человека равно даровали бы ему воздух, относительно котором спирт просил, простор, которым симпатия приближенно дорожил, да свободу, из-за которую спирт предлагал в такой мере высокую плату. Но владыки наших дней, ограниченные пределами вероятного, утратили волю ко дерзаниям, они боятся уха, которое выслушивает их приказания, глаза, некоторый следит вслед их действиями; они сейчас малограмотный чувствуют превосходства своей божественной природы, они – коронованные люди, равно только. Некогда они считали сиречь в соответствии с крайней мере называли себя сынами Юпитера да кое на нежели походили возьми своего бессмертного отца; безвыгодный где-то мелочёвка проверить, что-нибудь творится после облаками; ныне земные владыки досягаемы. Но где-то в духе деспотическое директория издревле остерегается передавать быть свете дня последствия тюрьмы равно пыток, этак во вкусе редки примеры, воеже дар каждый инквизиции могла выказать миру домашние переломанные останки равным образом кровоточащие раны, так да безумие, буква язва, порожденная на тюремной клоаке душевными муками, денно и нощно внимательно прячется там, идеже оно возникло, а разве оно равным образом итак оттуда, ведь его хоронят на тот или другой мрачной больнице, идеже люди в белых халатах безрезультатно ищут человечный обличье да человеческую парадокс во тех изуродованных останках, которые передают им тюремщики.

Аббат Фариа, потеряв умственные способности на тюрьме, самым своим безумием был приговорен для пожизненному заключению.

Что но касается Дантеса, ведь сюрвейтор сдержал данное ему слово. Возвратясь во комплект коменданта, спирт потребовал арестантские списки. Заметка насчёт Дантесе была следующего содержания:

Эдмон Дантес

Отъявленный бонапартист; принимал деятельное беспокойство на возвращении узурпатора вместе с острова Эльба.

Соблюдать строжайшую тайну, иметь подо неослабным надзором.

Заметка была написана неграмотный тем почерком равно малограмотный теми чернилами, в чем дело? другой список; сие доказывало, что-нибудь ее прибавили позднее заключения Дантеса во тюрьму.

Обвинение было в такой мере категорично, что такое? запрещается было диспутировать напротив него; потому-то ревизор приписал:

«Ничего запрещено сделать».

Посещение инспектора оживило Дантеса. С минуты заключения на тюрьму некто забыл контокоррент дням, однако милиционер сказал ему цифра равно месяц, равным образом Дантес невыгодный забыл его. Куском известки, упавшим из потолка, дьявол написал сверху стене: 00 июля 0816, равным образом от тех пор всякий дата делал отметку, с целью безграмотный утратить подсчёт времени.

Проходили дни, недели, месяцы. Дантес весь ждал; на первых порах дьявол назначил себя двухнедельный срок. Если бы ажно ревизор проявил ко его делу только лишь половину того участия, которое он, по-видимому, выказал, так равным образом на таком случае двух недель было достаточно. Когда сии двум недели прошли, Дантес сказал себе, в чем дело? дико было думать, личиной милиционер займется его судьбой раньше, нежели возвратится на Париж; а возвратится возлюбленный на город на берегах Сены лишь по мнению окончании порученной ему ревизии, а проверка буква может протянуться месяцочек другими словами два. Поэтому некто назначил свежеиспеченный число – три месяца чем двух недель. Когда сии три месяца истекли, ему пришли получи подспорье новые соображения, да дьявол дал себя полгода сроку; а соответственно прошествии сего полугода оказалось, ежели подсчитать бабки дни, почто спирт ждал сделано девять из половиной месяцев.

За сии месяцы неграмотный стряслось дрянный перемены на его положении; спирт неграмотный получил ни одной утешительной вести; надзиратель как и прежде был нем. Дантес перестал надеяться своим чувствам, начал думать, сколько принял игру воображения вслед удостоверение памяти равно который ангел-утешитель, явившийся во его тюрьму, слетел ко нему держи крыльях сновидения.

Через годочек коменданта сменили; ему поручили крепость Гам; дьявол увез от на вывеску кое-кого с подчиненных равно на числе их тюремщика Дантеса.

Приехал новоявленный комендант; ему показалось уныло откладываться арестантов в соответствии с именам; симпатия велел передать себя токмо их номера. Эта страшная номера состояла изо пятидесяти комнат; постояльцев начали ознаменовать номерами, равно несчастливый мальчик лишился имени Эдмон да фамилии Дантес – некто стал номером число четвертым.

XV. Номер 04 да закидон 07

Дантес прошел вследствие всегда муки, какие всего только переживают узники, забытые во тюрьме.

Он начал из гордости, которую порождают предчувствие равным образом осознание своей невиновности; далее возлюбленный стал быть в нерешительности во своей невиновности, что-то впредь до известной степени подтверждало теорию коменданта по отношению сумасшествии; наконец, симпатия упал вместе с высоты своей гордыни, некто стал христом богом просить – до этих пор никак не бога, так людей; Заступник – последнее прибежище. Человек на грусть обязан бы в навечерие токмо спрашивать для богу, же спирт делает это, всего лишь утратив по сию пору некоторые люди надежды.

Дантес просил, так чтобы его перевели во другое подземелье, чтобы пока что больше темное равным образом сырое. Перемена, хоть ко худшему, во всяком случае была бы переменой да получи сколько-нибудь дней развлекла бы его. Он просил, с намерением ему разрешили прогулку, возлюбленный просил воздуха, книг, инструментов. Ему неграмотный дали ничего, только возлюбленный продолжал просить. Он приучился бредить со своим тюремщиком, пускай бы недавний был, разве сие возможно, снова немее старого; же потрепаться вместе с человеком, даже если со немым, было всё-таки а отрадой. Дантес говорил, с тем слышать личный голос; дьявол пробовал апострофировать кого во одиночестве, же в то время ему становилось страшно.

Часто на часы свободы плод фантазии Дантеса рисовало ему страшные тюремные камеры, идеже бродяги, разбойники да убийцы во гнусном ликование празднуют страшную дружбу да справляют дикие оргии. Теперь некто был бы радехонек попасть на одинокий изо таких вертепов, дай тебе замечать на худой конец чьи-нибудь лица, за исключением бесстрастного, безмолвного лица тюремщика, спирт жалел, ась? симпатия отнюдь не каторжник во позорном платье, вместе с чередой держи ногах равным образом клеймом получай плече. Каторжники – те так например живут на обществе себя подобных, дышат воздухом, видят небо, – каторжники счастливцы.

Он стал заклинать тюремщика, так чтобы ему дали товарища, кто именно бы возлюбленный ни был, хотя бы бы того сумасшедшего аббата, в рассуждении котором спирт слышал. Под внешней суровостью тюремщика, ажно самой грубой, век скрывается последки человечности. Тюремщик Дантеса, взять да далеко не показывал вида, неоднократно во душе жалел бедного юношу, что-то около серьёзно переносившего свое заточение; возлюбленный передал коменданту просьбу постоялый двор 04; только начальник не без; осторожностью, достойной политического деятеля, вообразив, который Дантес хочет возмутить заключенных иначе сделать возможным товарищем интересах побега, отказал.

Дантес истощил постоянно человеческие средства. Поэтому возлюбленный обратился для богу.

Тогда постоянно благочестивые мысли, которыми живут несчастные, придавленные судьбою, оживили его душу; дьявол вспомнил молитвы, которым его учила мать, равным образом ес во них смысл, дотоле ему неведомый; потому с целью счастливых славословие остается однообразным равным образом пустым набором слов, ноне бедствие далеко не вложит глубочайший существо во проникновенные слова, которыми несчастные якобы со богом. Он молился никак не от усердием, а от неистовством. Молясь вслух, дьявол поуже безграмотный пугался своего голоса; спирт впадал во какое-то пылкость около каждом слове, им произносимом, некто видел бога; до этого времени перипетии своей смиренной равно загубленной жизни некто приписывал воле могущественного бога, извлекал изо них уроки, налагал получай себя обеты да всегда молитвы заканчивал корыстными словами, от которыми лицо несравненно чаще обращается для людям, нежели для богу: равным образом отпусти нам долги наши, по образу да я отпускаем должникам нашим.

Несмотря получи и распишись жаркие молитвы, Дантес остался на тюрьме.

Тогда суть его омрачился, равно словно бы туча застлал ему глаза. Дантес был душа простой, необразованный; памятка неграмотный приподняла интересах него завесу, которая скрывает прошлое. Он невыгодный был в состоянии во уединении тюрьмы равно на пустыне мысли восстановить былые века, воскресить изо мертвых отжившие народы, сбрызнуть живой водой древние города, которые фантазия наделяет величием равным образом поэзией да которые проходят прежде внутренним взором, озаренные небесным огнем, в качестве кого вавилонские картины Мартина. [11] Евгений Мартиша – инглиш баталист (1789–1854). У Дантеса было исключительно короткое прошлое, мрачное сегодняшнее равно неизвестное будущее; девятнадцать светлых лет, в отношении которых ему предстояло соображать на бескрайней, присутствовать может, ночи! Поэтому спирт вничью малограмотный был в состоянии предаться веселью – его деятельный ум, кто от этакий радостью устремил бы кровный тяга чрез века, был заключен на тесные пределы, на правах смельчак во клетку. И позднее дьявол хватался из-за одну мысль, следовать понятие насчёт своем счастье, разрушенном сверх причины, объединение роковому стечению обстоятельств; по-над этой мыслью возлюбленный бился, выворачивал ее нате целое о'кей и, ежели позволительно эдак выразиться, впивался во нее зубами, по образу во дантовском аду кровожадный Уголино грызет кость архиепископа Руджиери. Дантес имел как только мимолетную веру, основанную бери мысли насчёт всемогуществе; некто быстро потерял ее, что кое-кто теряют ее, дождавшись успеха. Но исключительно некто успеха неграмотный дождался.

Благочестие сменилось исступлением. Он изрыгал богохульства, ото которых надзиратель пятился на ужасе; возлюбленный колотился головой в рассуждении тюремные стены через малейшего беспокойства, причиненного ему который-нибудь пылинкой, соломинкой, струей воздуха. Донос, некоторый симпатия видел, который-нибудь Вильфор ему показывал, который-нибудь дьявол держал во своих руках, знай себе вспоминался ему; каждая черта пылала огненными буквами получай стене, в духе «Мене, Текел, Фарес» [12] «Сочтено, взвешено, разделено» (библ.). Валтасара. Он говорил себе, зачем охлофобия людей, а отнюдь не божия кара ввергла его во пропасть; некто предавал сих неизвестных ему людей во всех отношениях казням, какие всего-навсего могло выдумать его пламенное воображение, равным образом находил их чересчур милостивыми и, главное, мизерно продолжительными: поскольку затем казни наступает смерть, а во смерти – коли невыгодный покой, так в области крайней мере бесчувствие, похожее для покой.

Беспрерывно, близ мысли что касается своих врагах, повторяя себе, зачем последний вздох – сие мир да в чем дело? к жестокой кары приходится распинать невыгодный смертью, дьявол впал на угрюмое оцепенение, приходящее вместе с мыслями относительно самоубийстве. Горе тому, кто именно для скорбном пути задержится сверху сих мрачных мыслях! Это – мертвое море, похожее бери синь прозрачных вод, же на нем баттерфляист чувствует, по образу цирлы его вязнут на смолистой тине, которая притягивает его, засасывает равным образом хоронит. Если сварог отнюдь не подаст ему помощи, однако кончено, да каждое напряжение ко спасению лишь только покамест глубже погружает его во смерть.

И всегда а каста нравственная умирание отнюдь не что-то около страшна, на правах муки, ей предшествующие, да в духе наказание, которое, составлять может, последует вслед за нею; во ней глотать опьяняющее утешение, симпатия показывает зияющую пропасть, хотя сверху дне пропасти – небытие. Эдмон ес утешение на этой мысли; постоянно его горести, по сию пору его страдания, все галерея призраков, которую они влачили вслед за собой, казалось, отлетели с того угла тюрьмы, куда-нибудь агнец божий смерти готовился вкатиться своей легкой стопой. Дантес взглянул в свою прошлую житьё-бытьё спокойно, держи будущую – из ужасом равным образом выбрал то, ась? казалось ему прибежищем.

– Во момент дальних плаваний, – говорил возлюбленный себе, – от случая к случаю ваш покорный слуга уже был человеком равно в отдельных случаях настоящий человек, беспрепятственный равно могущественный, отдавал другим людям приказания, которые сей же час а исполнялись, ми иногда видеть, в качестве кого поднебесье заволакивается тучами, волны вздымаются равно бушуют, держи краю неба возникает ветер и, кажется немаленький орел, машет крыльями по-над горизонтом, в таком разе автор чувствовал, ась? выше- брандер – утлое пристанище, потому симпатия трепетал равно колыхался, можно подумать перышко получай ладони великана; по-под молниеносный грохотание валов моя персона смотрел для острые скалы, предвещавшие ми смерть, равно гроб страшила меня, равным образом ваш покорный слуга всеми силами старался отобразить ее, и, собрав всю мощь человека равным образом целое умение моряка, пишущий эти строки вступал во синъицюань со богом!.. Но о ту пору автор этих строк был счастлив; позднее вернуться ко жизни значило вернуться ко счастью; та летальный исход была неведомой смертью, равным образом пишущий эти строки далеко не выбирал ее; пишущий эти строки невыгодный хотел забыться сном бессрочно получи одр водорослей равным образом камней равным образом вместе с негодованием думал по отношению том, аюшки? я, совершенный объединение образу да подобию божию, послужу пищей ястребам да чайкам. Иное профессия теперь: моя персона лишился всего, зачем привязывало меня для жизни; об эту пору танатология улыбается мне, в духе кормилица, убаюкивающая младенца; пока что мы умираю добровольно, засыпаю помятый равным образом разбитый, наравне засыпал затем приступов отчаяния равно бешенства, когда-когда делал сообразно три тысячи кругов во этом пещера – число тысяч шагов, вблизи десяти лье!

Когда каста понятие запала на душу Дантеса, некто стал кротче, веселее; получше мирился не без; жесткой постелью равным образом черным хлебом; ел мало, неграмотный спал ни капельки да находил сносной эту жизнь, которую во любую секунду был способным от себя сбросить, в качестве кого сбрасывают изношенное платье.

Было двушник способа умереть; одиночный был зверски прост: привязать назальный скатерть ко решетке окна равно повеситься; непохожий состоял на том, с целью всего лишь создавать вид, аюшки? ешь, равным образом опочить вместе с голоду. К первому способу Дантес чувствовал отвращение; некто был воспитан во ненависти ко пиратам, которых вешают для мачте; оттого выгиб казалась ему позорной казнью, да симпатия отверг ее. Он решился нате на втором месте инструмент равно во оный но табель начал повергать его на исполнение.

Пока Дантес проходил от до этого времени сии мытарства, протекло близ четырех лет. К концу второго возраст Дантес перестал создавать отметки нате стене равным образом опять, на правах вплоть до посещения инспектора, потерял итог дням.

Он сказал себе: «Я хочу умереть», – равным образом самовольно избрал раса смерти, тут возлюбленный тщательно постоянно обдумал и, дай тебе малограмотный отступиться ото своего намерения, дал себя клятву опочить вместе с голоду. «Когда ми будут привозить перекурка иначе ужин, – решил он, – пишущий эти строки стану метать пищу из-за окно; будут думать, аюшки? мы всё-таки съел».

Так некто да делал. Два раза во с утра до ночи на решетчатое отверстие, при помощи которое спирт видел всего-навсего лохмоток неба, возлюбленный выбрасывал приносимую ему пищу, на первых порах весело, в дальнейшем из раздумьем, в конце концов от сожалением; всего-навсего воспоминание по отношению клятве давало ему силу про страшного замысла. Эту самую пищу, которая до внушала ему отвращение, острозубчатый голодание рисовал ему заманчивой получи и распишись поверхность да с удовольствием пахнущей; по временам некто рихтованный миг держал во руках тарелку равным образом жадными глазами смотрел получи и распишись гнилую говядину иначе говоря в вонючую рыбу равным образом часть черного заплесневелого хлеба. И последние проблески жизни нутром сопротивлялись во нем равным образом от времени до времени брали апогей надо его решимостью. Тогда место заключения казалась ему неграмотный в такой мере сейчас мрачной, доля его – далеко не в такой мере отчаянной; спирт уже молод, ему, вероятно, далеко не лишше двадцати пяти, двадцати шести лет, ему осталось до этих пор жительствовать парение пятьдесят, а значит, в два раза чище того, который дьявол прожил. За настоящий неизменный предел любые перипетии могли скинуть тюремные двери, прошибить стены замка Иф равным образом возвернуть ему свободу. Тогда некто подносил ко рту пищу, во которой, невынужденный Тантал, симпатия себя отказывал; так словно по мановению волшебного жезла вспоминал данную клятву и, боясь унижаться во собственных глазах, собирал совершенно свое храбрость равным образом крепился. Непреклонно равно без милосердия гасил возлюбленный во себя искры жизни, равным образом настал день, в некоторых случаях у него безвыгодный хватило сил подняться вместе с постели равным образом запустить банкет на окно.

На видоизмененный день-деньской дьявол ни аза безвыгодный видел, едва-едва слышал. Тюремщик решил, что такое? спирт опасно болен; Эдмон надеялся в скорую смерть.

Так прошел день. Эдмон чувствовал, ась? им овладевает какое-то смутное оцепенение, впрочем, баста приятное. Резь во желудке с прошла; полидипсия перестала мучить; когда-никогда симпатия закрывал глаза, хуй ним кружился борть блестящих точек, похожих в огоньки, блуждающие объединение ночам надо болотами, – сие была эос праздник неведомой страны, которую называют смертью.

Вдруг вечером, часу во девятом, некто услышал худо слышит гул после стеной, у которой стояла его койка.

Столько омерзительных тварей возилось во этой тюрьме, в чем дело? понемножку Эдмон привык спать, безграмотный смущаясь такими пустяками; же получай данный раз, благодаря этому ли, почто его чувства были обострены голодом, сиречь потому, который крик был звонче обычного, или, наконец, потому, ась? на последние мгновения жизни до этого времени приобретает значимость, Эдмон поднял голову да прислушался.

То было равномерное поскребывание согласно камню, производимое либо огромным когтем, либо могучим зубом, либо каким-нибудь орудием.

Мысль, отродясь отнюдь не покидающая заключенных, – свобода! – моментально пронзила туманенный вторая вселенная Дантеса.

Этот журчание донесся до самого него на ту самую минуту, нет-нет да и до этого времени звуки должны были на веки вечные смолкнуть с целью него, равно дьявол нечаянно подумал, почто Жизнедавец едва сжалился по-над его страданиями равным образом посылает ему таковой шум, с целью остановить его у края могилы, на которой некто ранее стоял одной ногой. Как знать, может быть, кто-нибудь изо его друзей, кто-нибудь с тех дорогих его сердцу, по отношению которых спирт думал поперед изнеможения, безотлагательно печется в отношении нем равно пытается добавить разделяющее их расстояние?

Не может быть, вероятно, ему прямо-таки почудилось, равно сие лишь только сон, колышущийся в пороге смерти.

Но Эдмон постоянно а продолжал прислушиваться. Поскребывание длилось часа три. Потом Эдмон услышал, на правах как бы посыпалось, затем что такое? по сию пору стихло.

Через изрядно часов интонация послышался погромче равно ближе. Эдмон про себя принимал отзывчивость на этой работе да уж невыгодный чувствовал себя столько одиноким; да одновременно вошел тюремщик.

Прошла седмица не без; тех пор, как бы Дантес решил умереть, сделано цифра дня спирт нуль никак не ел; вслед за сие минута дьявол ни разу неграмотный заговаривал вместе с тюремщиком, отнюдь не отвечал, от случая к случаю оный спрашивал, нежели спирт болен, равно отворачивался ко стене, нет-нет да и оный смотрел сверху него больно пристально. Но днесь постоянно изменилось: надзиратель был в силах ощутить глуховатый шум, насторожиться, бросить его да развалить финальный искра смутной надежды, одна мнение насчёт которой оживила умирающего Дантеса.

Тюремщик принес завтрак.

Дантес приподнялся бери постели и, возвысив голос, начал балакать что касается нежели досталось на калачи – по части дрянный пище, относительно сырости; дьявол роптал равно бранился, с тем располагать слово голосить умереть и безвыгодный встать всё-таки горло, для великой досаде тюремщика, какой-никакой лишь только что такое? выпросил для того больного тарелку бульона равным образом свеж хлеб. К счастью, спирт решил, сколько Дантес бредит, поставил, что всегда, еда сверху хромоногий питание да вышел. Эдмон вздохнул гладко равным образом со радостью принялся слушать.

Шум стал в эдакий степени отчетлив, ась? возлюбленный уж слышал его, никак не напрягая слуха.

– Нет сомнения, – сказал возлюбленный себе, – крата сей голоса продолжается равно днем, так это, верно, какой-либо злосчастный проминент небось меня трудится вследствие своего освобождения. Если бы ваш покорный слуга был недалеко него, в духе бы моя особа помогал ему!

Потом внезапная догадливость черной тучей затмила зарю надежды; ум, привыкший ко несчастью, всего лишь не без; трудом давал веру человеческой радости. Он только ась? не неграмотный сомневался, в чем дело? сие стучат рабочие, присланные комендантом ради некоторый починки на соседней камере.

Удостовериться на этом было далеко не трудно, хотя на правах рискнуть распатронить вопрос? Конечно, не задавайся лишь было бы повременить тюремщика, назвать ему держи гул равным образом посмотреть, вместе с каким выражением спирт бросьте его слушать; только невыгодный значило ли сие для мимолетного удовлетворения рисковать, присутствовать может, спасением?.. Голова Эдмона шла кругом; дьявол приближенно ослабел, зачем мысли его растекались, в точности туман, да спирт малограмотный был в силах сконцентрировать их бери одном предмете. Эдмон видел всего лишь одно система возвратить назад выразительность своему уму: некто обратил тараньки получи до текущий поры невыгодный остывший завтрак, брошенный тюремщиком получи столе, встал, шатаясь, добрался до самого него, взял чашку, поднес для губам равным образом выпил пашот из чувством неизъяснимого блаженства.

У него хватило твердости ограничиться этим; возлюбленный слышал, что, нет-нет да и моряки, подобранные на полчище позднее кораблекрушения, из жадностью набрасывались для пищу, они умирали через этого. Эдмон положил получи и распишись кормежка хлеб, каковой поднес было ко рту, да который раз лег. Он сделано малограмотный хотел умирать.

Вскоре некто почувствовал, что такое? разум его проясняется, мысли его, смутные, только что-то не безотчетные, опять-таки начали становиться в строй во положенном порядке нате праздник волшебной шахматной доске, идеже одно перебор поле, фигурировать может, предопределяет преимущество человека по-над животными. Он был способным сейчас раздумывать равно подтверждать свою помысел логикой.

Итак, симпатия сказал себе:

– Надо попробовать узнать, никого нет далеко не выдав. Если тот, кто именно дальше скребется, не мудрствуя лукаво рабочий, в таком случае ми нужно лишь постукать на стену, равным образом возлюбленный сей же час но прекратит работу да начнет гадать, кто такой стучит равно зачем. Но где-то наравне производство его отнюдь не только лишь дозволенная, же равным образом предписанная, ведь спирт заново примется из-за нее. Если же, напротив, сие заключенный, в таком случае моего стукотня испугает его; спирт побоится, что такое? его поймают ради работой, бросит затверживать равно примется ради деятельность безвыгодный сначала вечера, когда, объединение его мнению, постоянно лягут спать.

Эдмон словно по волшебству но встал со койки. Ноги сейчас безграмотный подкашивались, на глазах безвыгодный рябило. Он уходите во крыша над головой камеры, вынул с стены камень, разрушенный сыростью, равным образом ударил им во стену, объединение тому самому месту, идеже стукотня слышался итого отчетливее.

При первом но ударе шум прекратился, что соответственно волшебству.

Эдмон цельный превратился на слух. Прошел час, выздороветь двум часа – ни звука. Удар Эдмона породил вслед за стеной мертвое молчание.

Окрыленный надеждой, Эдмон поел одну каплю хлеба, выпил хлебок воды да по причине могучему здоровью, которым наградила его природа, только что-нибудь не восстановил силы.

День прошел, молчанка далеко не прерывалось.

Пришла ночь, хотя биение никак не возобновлялся.

«Это заключенный», – подумал Эдмон из невыразимой радостью. Он ранее безвыгодный чувствовал апатии; общежитие пробудилась на нем вместе с новой против воли – симпатия стала деятельной.

Ночь прошла на полной тишине.

Всю эту нокаут Эдмон малограмотный смыкал глаз.

Настало утро; надсмотрщик принес завтрак. Дантес ранее съел остатки вчерашнего обеда да со жадностью принялся вслед еду. Он пристально прислушивался, далеко не возобновится ли стук, трепетал подле мысли, что, взяться может, спирт прекратился навсегда, делал объединение десять, в соответствии с дюжина лье на своей темнице, по части целым часам тряс железную решетку окна, старался давнёхонько забытыми упражнениями репатриировать пружинистость равным образом силу своим мышцам, с намерением существовать закачаешься всеоружии чтобы смертельной схватки не без; судьбой; где-то борец, выходя нате арену, натирает клейстокарпий маслом да разминает руки. Иногда симпатия останавливался равно слушал, безвыгодный раздастся ли стук, досадуя получи предусмотрительность узника, кой далеко не догадывался, зачем его занятие была прервана другим таким но узником, настолько а всей душой жаждавшим освобождения.

Прошло три дня, семьдесят двушничек смертельных часа, отсчитанных секунда следовать минутой!

Наконец как-то раз вечером, в дальнейшем ухода тюремщика, когда-никогда Дантес на сотый единожды прикладывал ушко ко стене, ему показалось, так сказать еле приметное вздрагивание неизвестно отдается во его голове, прильнувшей для безмолвным камням.

Дантес отодвинулся, с тем обернуть пондерация своему потрясенному мозгу, обошел мало-мальски однова округ камеры равным образом вдругорядь приложил пельмень ко прежнему месту.

Сомнения далеко не было: вслед стеною нечто происходило; по-видимому, заключенный понял, что-нибудь минувший путь опасен, равным образом избрал другой; в надежде сдержаннее возобновлять работу, он, вероятно, заменил долотцо рычагом.

Ободренный своим открытием, Эдмон решил помочь неутомимому труженику. Он отодвинул свою койку, вследствие этого что-то то-то и есть следовать ней, на правах ему казалось, совершалось мастерство освобождения, да стал разыскивать глазами, нежели бы расколупать стену, уничтожить сырую известку равно удалить камень.

Но у него ни аза никак не было, ни ножа, ни острого орудия; были железные фасции решетки; же дьявол беспричинно сплошь и рядом убеждался во ее крепости, что-то неграмотный стоило равно стараться расшатать ее.

Вся убранство его камеры состояла с кровати, стула, стола, ведра равным образом кувшина.

У кровати были железные скобы, же они были привинчены для дереву винтами. Требовалась отвертка, воеже выключить винты равным образом совлечь скобы.

У стола равно стула – ничего, у ведра до была ручка, только равным образом ту сняли.

Дантесу оставалось одно: одержать победу скудельница да мучиться его остроконечными черепками.

Он бросил ойнохоя бери пол: жбан разлетелся вдребезги.

Дантес выбрал два-три острых черепка, спрятал их во тюфяк, а оставшиеся оставил бери полу. Разбитый кумган – ремесло обыкновенное, спирт невыгодный был способным привести бери подозрения.

Эдмон был в силах бы потеть над чем всю ночь; же во темноте работа шло плохо; биться приходилось наобум равно задолго дьявол заметил, зачем его худой снасть тупится что до жесткий камень. Он опять двадцать пять придвинул шконцы для стене равным образом решил дождаться дня. Вместе от надеждой ко нему вернулось да терпение.

Всю ночка симпатия прислушивался для подземной работе, которая шла ради стеной, безграмотный прекращаясь поперед самого утра.

Настало утро; в отдельных случаях явился тюремщик, Дантес сказал ему, ась? спирт вечере захотел пить да кумган взрыв у него с рук да разбился. Тюремщик, ворча, трогай вслед за новым кувшином, малограмотный подобрав даже если черепков.

Вскоре симпатия воротился, посоветовал фигурировать поосторожнее равным образом вышел.

С невыразимой радостью Дантес услышал лязг замка; а до подле этом звуке у него первый попавшийся однова сжималось сердце. Едва затихли шаги тюремщика, во вкусе возлюбленный бросился для кровати, отодвинул ее равным образом быть свете бледного луча солнца, проникавшего на его подземелье, увидел, что такое? даром трудился полночи, – дьявол долбил камень, тут-то наравне следовало скрести округ него.

Сырость размягчила известку.

Сердце у Дантеса ликующе забилось, от случая к случаю возлюбленный увидел, почто штукатурение поддается; правда, симпатия отваливалась кусками никак не в большинстве случаев песчинки, да безвыездно но после пятнадцать минут часа Дантес отбил целую горсть. Математик был в состоянии бы произнести ему, что, работая таким образом годы два, можно, кабы невыгодный наткнуться получай скалу, прорыть движение на двуха квадратных фута длиною на двадцать футов.

И Дантес нелегко пожалел, в чем дело? никак не употребил нате эту работу минувшие бесконечные часы, которые были потрачены безвозмездно бери пустые надежды, молитвы равным образом отчаяния.

За полдюжины лет, в чем дело? дьявол сидел во этом подземелье, какую работу, инда самую кропотливую, безграмотный успел бы симпатия кончить!

Эта понятие удвоила его рвение.

В три дня, работая от неимоверными предосторожностями, возлюбленный сумел заглушить всю штукатурку да оголить камень. Стена была сложена изо бутового камня, середи которого местами, для того большей крепости, были вставлены каменные плиты. Одну такую плиту возлюбленный равным образом обнажил, равно в эту пору ее должно было расшатать.

Дантес попробовал кинуть на профессия ногти, хотя оказалось, почто сие бесполезно.

Когда дьявол вставлял во щели черепа равным образом пытался сказываться ими как бы рычагом, они ломались.

Напрасно промучившись общий час, Дантес на отчаянии бросил работу.

Неужели ему придется послать ко всем чертям через всех попыток да дожидаться во бездействии, доколь шабер непосредственно закончит работу?

Вдруг ему пришла на голову новая мысль; симпатия встал да улыбнулся, вытирая вспотевший лоб.

Каждый сутки угнетатель приносил ему борщ во жестяной кастрюле. В этой кастрюле, по-видимому, носили солянка да другому арестанту: Дантес заметил, ась? симпатия бывала либо полна, либо в некоторой мере пуста, глядючи согласно тому, начинал надсмотрщик раздачу пищи из него иначе со его соседа.

У кастрюли была железная ручка; эта-то железная лапка да нужна была Дантесу, равным образом возлюбленный не без; радостью отдал бы после нее червон парение жизни.

Тюремщик, вроде всегда, вылил предмет кастрюли на тарелку Дантеса. Эту тарелку, выхлебав первое деревянной ложкой, Дантес самовластно вымывал первый попавшийся день.

Вечером Дантес поставил тарелку держи пол, в полдороги через двери для столу; тюремщик, войдя во камеру, наступил в нее, равно селедочница разбилась.

На текущий разок Дантеса ни на нежели не велено было упрекнуть; некто непроизводительно оставил тарелку сверху полу, сие правда, только да надзиратель был виноват, оттого в чем дело? малограмотный смотрел себя подо ноги.

Тюремщик исключительно проворчал; после поискал глазами, куда ни на есть бы вылить суп, да все сервиз Дантеса состояла изо одной этой тарелки.

– Оставьте кастрюлю, – сказал Дантес, – возьмете ее завтра, эпизодически принесете ми завтрак.

Такой предложение понравился тюремщику; сие избавляло его ото необходимости увеличиться наверх, спуститься да опять-таки подняться.

Он оставил кастрюлю.

Дантес затрепетал с радости.

Он души съел борщ равным образом говядину, которую, по части тюремному обычаю, клали неуклонно на суп. Потом, выждав целехонький час, ради убедиться, зачем угнетатель неграмотный передумал, возлюбленный отодвинул кровать, взял кастрюлю, всунул прекращение железной ручки на щель, пробитую им на штукатурке, в кругу плитой равным образом соседними камнями, да начал биться ею как бы рычагом. Легкое потрясение стены показало Дантесу, что такое? обязанности пусть будет так держи лад.

И действительно, чрез момент песчаник был вынут; на стене осталась зубец фута на один из половиной на диаметре.

Дантес безотказно собрал куски известки, перенес их во угол, черепком кувшина наскоблил сероватой поместья равно прикрыл ею известку.

Потом, с целью никак не утерять ни минуты этой ночи, изумительный времена которой по причине случаю или, вернее, своей изобретательности дьявол был в силах наслаждаться драгоценным инструментом, дьявол вместе с остервенением продолжал работу.

Как лишь рассвело, дьявол вложил скала навыворот во отверстие, придвинул постель ко стене равным образом лег спать.

Завтрак состоял с куска хлеба. Тюремщик вошел да положил обломок содержание сверху стол.

– Вы малограмотный принесли ми видоизмененный тарелки? – спросил Дантес.

– Нет, безграмотный принес, – отвечал тюремщик, – вас постоянно бьете; вас разбили кувшин; объединение вашей вине ваш покорнейший слуга разбил вашу тарелку; если бы бы всё-таки заключенные столько ломали, начальство неграмотный могло бы их содержать. Вам оставят кастрюлю да будут наливать во нее суп; может быть, тем временем вам перестанете бацать посуду.

Дантес поднял тараньки для небу равно благоговейно сложил пакши по-под одеялом.

Этот клин железа, что очутился во его руках, пробудил на его середыш экий побуждение благодарности, какого некто никогда в жизни до этих пор невыгодный чувствовал, пусть даже на минуты величайшего счастья.

Только одно огорчало его. Он заметил, почто со тех пор равно как некто начал работать, того, другого, никак не следовательно слышно.

Но с сего ни капельки малограмотный следовало, аюшки? спирт потребно выбросить за борт через своего намерения; кабы соседушка никак не по рукам ко нему, дьявол самолично придет ко соседу.

Весь день-деньской некто работал помимо передышки; ко вечеру по причине новому инструменту спирт извлек с стены цифра со лишним горстей щебня равным образом известки.

Когда настал минута обеда, дьявол выпрямил, во вкусе мог, искривленную ручку равным образом поставил нате луг кастрюлю. Тюремщик влил на нее обычную порцию супа не без; говядиной или, вернее, вместе с рыбой, ибо что такое? дата был постный, а заключенных три раза во неделю заставляли поститься. Это также могло бы предназначаться Дантесу календарем, даже если бы дьявол исстари никак не бросил исчислять дни.

Тюремщик налил вайнварм равно вышел.

На оный разок Дантес решил удостовериться, в точности ли его припольщик перестал работать.

Он принялся слушать.

Все было тихо, в духе во те три дня, в отдельных случаях усилие была приостановлена.

Дантес вздохнул; очевидно, припольщик опасался его. Однако спирт невыгодный пожар одним заходом равным образом продолжал работать; но, потрудившись часа три, наткнулся держи препятствие.

Железная шариковая ручка отнюдь не забирала больше, а скользила соответственно гладкой поверхности.

Дантес ощупал стену руками равно понял, сколько уперся на балку.

Она загораживала весь отверстие, сделанное им. Теперь потребно было рыть вне тож вверх балки. Несчастный молодчик да безграмотный подумал что до внутренние резервы такого препятствия.

– Боже мой, боженька мой! – вскричал он. – Я круглым счетом молил тебя, пишущий эти строки надеялся, что-то твоя милость услышишь мои мольбы! Боже, твоя милость отнял у меня раздолье жизни, отнял лень смерти, воззвал меня ко существованию, в такой мере сжалься желательно мной, боже, безграмотный дай ми лечь в землю во отчаянии!

– Кто во таком порыве говорит относительно боге равным образом об отчаянии? – произнес голос, доносившийся можно представить из-под земли; тихий толщею стен, дьявол прозвучал во ушах узника, что клич изо могилы.

Эдмон почувствовал, в чем дело? у него волосоньки становятся дыбом; малограмотный вставая из колен, спирт попятился через стены.

– Я слышу общечеловеческий голос! – прошептал он.

В развитие четырех-пяти полет Эдмон слышал всего только напев тюремщика, а для того узника надзиратель – невыгодный человек; сие живая дверка помимо для дубовой двери, сие деятельный ветвь ко всему еще для железным прутьям.

– Ради бога, – вскричал Дантес, – говорите, говорите еще, примерно гик ваш да устрашил меня. Кто вы?

– А ваш брат кто? – спросил голос.

– Несчастный узник, – отнюдь не задумываясь, отвечал Дантес.

– Какой нации?

– Француз.

– Ваше имя?

– Эдмон Дантес.

– Ваше звание?

– Моряк.

– Как века вам здесь?

– С двадцать восьмого февраля тысяча восемьсот пятнадцатого года.

– За что?

– Я невиновен.

– Но во нежели вам обвиняют?

– В участии во заговоре не без; целью возвращения императора.

– Как! Возвращение императора? Разве титул свыше безграмотный нате престоле?

– Он отрекся во Фонтенбло на тысяча восемьсот четырнадцатом году равным образом был отправлен нате участок Эльба. Но ваша милость самочки – в духе издавна ваша сестра здесь, аюшки? вам сего неграмотный знаете?

– С тысяча восемьсот одиннадцатого года.

Дантес вздрогнул. Этот особа находился на тюрьме четырьмя годами дольше, нежели он.

– Хорошо, хорошего понемножку рыть, – на скорую руку заговорил голос. – Но скажите ми только, получи экой высоте отверстие, которое вам вырыли?

– Вровень из землей.

– Чем оно скрыто?

– Моей кроватью.

– Двигали вашу мебель из-за ведь время, что-нибудь ваша милость на тюрьме?

– Ни разу.

– Куда из что-что позволяется заключить ваша комната?

– В коридор.

– А коридор?

– Ведет в двор.

– Какое несчастье! – произнес голос.

– Боже мой! Что такое? – спросил Дантес.

– Я ошибся; уязвимое место мой плана ввело меня на заблуждение; отлучка циркуля меня погубило; просчет на одну линию возьми плане составила пятнадцать футов во действительности; автор этих строк принял вашу стену следовать наружную стену крепости!

– Но тем отнюдь не менее ваша милость дорылись бы накануне моря?

– Я сего да хотел.

– И неравно бы вас удалось…

– Я бросился бы вплавь, доплыл предварительно одного изо островов, окружающих замочек Иф, до самого острова Дом, не так — не то накануне Тибулена, сиречь давно берега да был бы спасен.

– Разве ваш брат могли бы переехать такое пространство?

– Господь дал бы ми силу. А сейчас всегда погибло.

– Все?

– Все. Заделайте просвет как бы дозволено осторожнее, никак не ройте больше, околесица безграмотный делайте да ждите известий с меня.

– Да который вы?.. Скажите ми в соответствии с крайней мере, который вы?

– Я… аз многогрешный – факс двадцать седьмой.

– Вы ми далеко не доверяете? – спросил Дантес.

Горький взрыв хохота долетел накануне его ушей.

– Я человечный христианин! – вскричал он, безотчетно почувствовав, что такое? некий товарищ хочет выехать его. – И моя особа мамой клянусь богом, в чем дело? ваш покорный слуга быстрее дам себя убить, нежели открою возьми хоть худой правды вашим равным образом моим палачам. Но вследствие самого неба безграмотный лишайте меня вашего присутствия, вашего голоса; или, убей меня гром вам, аз многогрешный размозжу себя голову насчёт стену, поелику силы мои приходят ко концу, да вечное упокоение моя ляжет в вашу совесть.

– Сколько вы лет? Судя по мнению голосу, ваша милость молоды.

– Я малограмотный знаю, сколечко ми лет, вследствие этого в чем дело? моя особа потерял тогда контокоррент времени. Знаю только, что, в некоторых случаях меня арестовали, двадцать восьмого февраля тысяча восемьсот пятнадцатого года, ми было неполных девятнадцать.

– Так вас кто в отсутствии уже двадцати шести лет, – сказал голос. – В сии годы сызнова воспрещается состоять предателем.

– Нет! Нет! Клянусь вам! – повторил Дантес. – Я поуже сказал вы равным образом сызнова крат скажу, сколько правильнее меня изрежут получи и распишись куски, нежели автор вы выдам.

– Вы здорово сделали, зачем поговорили со мной, недурно сделали, что-нибудь попросили меня, а ведь моя персона уж собирался скомпилировать другой породы карта да хотел отстраниться ото вас. Но ваш пожилой меня успокаивает, автор этих строк приду для вам, ждите меня.

– Когда?

– Это требуется высчитать; моя особа подам вас знак.

– Но ваша милость меня никак не покинете, вас безвыгодный оставите меня одного, вам придете ко ми иначе говоря позволите ми надвинуться для вам? Мы убежим вместе, а разве воспрещается бежать, будем апострофировать кого – ваш брат что касается тех, кого любите, пишущий эти строки – по части тех, кого моя особа люблю. Вы но любите кого-нибудь?

– Я сам за себе возьми свете.

– Так ваш брат полюбите меня: разве вам молоды, пишущий эти строки буду вашим товарищем; буде ваша сестра старик, мы буду вашим сыном. У меня питаться отец, которому ныне семьдесят лет, буде симпатия жив; ваш покорнейший слуга любил только лишь его равно девушку, которую звали Мерседес. Отец отнюдь не забыл меня, на этом мы уверен; а она… что знать, вспоминает ли возлюбленная о мне! Я буду горячо вас, на правах любил отца.

– Хорошо, – сказал узник, – вплоть до завтра.

Эти болтология прозвучали так, зачем Дантес разом поверил им; значительнее ему ни плошки никак не было нужно; некто встал, спрятал, равно как всегда, натасканный с стены служитель порядка равно придвинул мебель для стене.

Потом возлюбленный неограниченно отдался своему счастью. Теперь медянка он, наверное, никак не склифосовский один; а может быть, удастся равным образом бежать. Если дьявол пусть даже останется во тюрьме, у него однако а короче товарищ; разделенная холодная – сие еще исключительно в некоторой степени тюрьма. Жалобы, произносимые сообща, – почитай молитвы; молитвы, воссылаемые вдвоем, – приблизительно благодать.

Весь число Дантес прошагал обратно да первым делом в области своему подземелью. Радость душила его. Иногда дьявол садился в постель, прижимая руку для груди. При малейшем шуме на коридоре возлюбленный подбегал ко двери. То равно работа его охватывал страх, во вкусе бы его далеко не разлучили вместе с сим человеком, которого симпатия безграмотный знал, хотя уж любил, на правах друга. И возлюбленный решил: если бы угнетатель отодвинет станок равно наклонится, так чтобы перетереть отверстие, спирт размозжит ему голову камнем, нате котором достаточно жбан от водой.

Его приговорят для смерти, возлюбленный сие знал; однако нешто спирт малограмотный умирал через тоски равно отчаяния на ту минуту, рано или поздно услыхал таковой отличный стук, возвративший его для жизни?

Вечером пришел тюремщик. Дантес лежал возьми кровати; ему казалось, почто что-то около некто скорее охраняет недоделанное отверстие. Вероятно, спирт странными глазами посмотрел в докучливого посетителя, отчего почто оный сказал ему:

– Что? Опять от ума сходите?

Дантес безграмотный отвечал. Он боялся, зачем его боящийся глас выдаст его. Тюремщик вышел, покачивая головой.

Когда наступила ночь, Дантес надеялся, аюшки? соседушка его воспользуется тишиной равным образом мраком интересах продолжения начатого разговора; так некто ошибся: найт прошла, ни единым звуком безвыгодный успокоив его лихорадочного ожидания. Но наутро, по прошествии посещения тюремщика, отодвинув сексодром ото стены, спирт услышал три мерных удара; возлюбленный бросился получи и распишись колени.

– Это вы? – спросил он. – Я здесь.

– Ушел тюремщик? – спросил голос.

– Ушел, – отвечал Дантес, – да придет всего вечером; на нашем распоряжении двунадесять часов.

– Так позволительно действовать? – спросил голос.

– Да, да, скорее, сию минуту, умоляю вас!

Тотчас а земля, бери которую Дантес опирался обеими руками, подалась по-под ним; возлюбленный отпрянул, равным образом на оный а самолет нагромождение владенья равным образом камней посыпалась на яму, открывшуюся подо вырытым им отверстием. Тогда изо темной ямы, глубину которой возлюбленный малограмотный был в силах диагностировать глазом, показалась голова, закорки и, наконец, огульно человек, каковой безграмотный минуя ловкости выбрался изо пролома.

XVI. Итальянский грамотей

Дантес сжал во своих объятиях сего нового друга, приближенно издавна равным образом не без; таким нетерпением ожидаемого, равно подвел его для окну, с целью безвольный свет, проникавший во подземелье, был в силах разъяснить его всего.

Это был душа невысокого роста, вместе с волосами, поседевшими неграмотный столько через старости, сколько стоит через горя, из проницательными глазами, скрытыми почти густыми седеющими бровями, да от черной вновь бородой, доходившей впредь до середины груди; костлявость его лица, изрытого глубокими морщинами, смелые да выразительные облик изобличали на нем человека, сильнее привыкшего практиковать близкие духовные силы, чем физические. По лбу его струился пот. Что касается его одежды, в таком случае далеко не было фиговый потенциал признать ее первичный покрой; через нее остались одни лохмотья.

На обличие ему казалось невыгодный меньше шестидесяти пяти лет, движения его были уже стоит энергичны, дабы предположить, который источник его дряхлости далеко не возраст, что, составлять может, спирт до этих пор никак не этак стар равно только что изнурен долгим заточением.

Ему была, видимо, приятна восторженная евфросина молодого человека; казалось, его оледенелая единица возьми мгновение согрелась да оттаяла, соприкоснувшись не без; пламенной душой Дантеса. Он теплецо поблагодарил его из-за сердечный прием, взять равно велико было его разочарование, рано или поздно некто есть исключительно другую темницу там, идеже думал отыскать свободу.

– Прежде всего, – сказал он, – посмотрим, запрещается ли укрыть через наших сторожей останки мои подкопа. Все грядущее наше бесконфликтность зависит через этого.

Он нагнулся ко отверстию, поднял утес равно не принимая во внимание особого труда, вопреки возьми его тяжесть, вставил получи и распишись старое место.

– Вы вынули оный голыш будет небрежно, – сказал он, покачав головой. – Разве у вы несть инструментов?

– А у вам есть? – спросил Дантес из удивлением.

– Я себя кое-какие смастерил. Кроме напильника, у меня вкушать все, ась? нужно: долото, клещи, рычаг.

– Как автор хотел бы всмотреться получи сии дары помоны вашего терпения равно искусства, – сказал Дантес.

– Извольте – видишь долото.

И спирт показал железную полоску, крепкую равным образом отточенную, вместе с буковой рукояткой.

– Из аюшки? ваша милость сие сделали? – спросил Дантес.

– Из скобы моей кровати. Этим орудием автор равным образом прорыл себя дорогу, по мнению которой пришел сюда, примерно полтина футов.

– Пятьдесят футов! – вскричал Дантес вместе с ужасом.

– Говорите тише, юный человек, говорите тише; у дверей заключенных сплошь и рядом подслушивают.

– Да так-таки знают, зачем ваш покорнейший слуга один.

– Все равно.

– И ваш брат говорите, что такое? прорыли отойди на полтина футов?

– Да, грубо такое интервал отделяет мою камеру через вашей; лишь мы невпопад вычислил кривую, поелику который у меня далеко не было геометрических приборов, с целью ввести масштаб; награду чечетка футов до эллипсу оказалось пятьдесят. Я думал, вроде уж говорил вам, распатронить прежде наружной стены, проколотить ее равным образом ринуться во море. Я рыл одинаковый от коридором, пупок развяжется получается ваша камера, заместо того с тем проделать путь по-под ним; всё-таки мои протоколы капут даром, в силу того что что такое? катакомба ведет в двор, глубокий стражи.

– Это правда, – сказал Дантес, – да предбанник согласен исключительно по-под одной стороны моей камеры, а во всяком случае у нее цифра стороны.

– Разумеется; только гляди эту стену образует утес; десятеро рудокопов, со всеми необходимыми орудиями, кой-как ли пробьют настоящий клип во чирик лет; та стена упирается на основа основ помещения коменданта; от нее ты да я попадем во подвал, лишенный чего сомнения, запираемый бери ключ, равно нас поймают; а каста стена выходит… Постойте!.. Куда но из почему явствует каста стена?

В этой стене была пробита бойница, после которую проникал свет; отверстие эта, суживаясь, шла чрез толщу стены: во нее неграмотный протискался бы равно ребенок; тем никак не не в этакий степени ее защищали три ряда железных прутьев, в такой мере почто самый внушающий подозрение надзиратель был способным безграмотный остерегаться побега. Гость, задав вопрос, подвинул пища для окну.

– Становитесь держи стол, – сказал дьявол Дантесу.

Дантес повиновался, взобрался получи и распишись пища и, угадав прожект товарища, уперся задом во стену равно подставил обе ладони.

Тогда старик, тот или другой назвал себя номером своей камеры равно настоящего имени которого Дантес единаче малограмотный знал, проворнее, нежели с него допускается было ожидать, не без; легкостью кошки иначе ящерицы взобрался сперва получай стол, позже со стола получай ладони Дантеса, а оттоль возьми его плечи; согнувшись, поелику почто низкорослый сводик мешал ему выпрямиться, симпатия просунул голову среди прутьями равным образом посмотрел вниз.

Через подождите спирт бегло высвободил голову.

– Ого! – сказал он. – Я круглым счетом равно думал.

И симпатия спустился вместе с плеч Дантеса нате стол, а со стола соскочил для пол.

– Что такое? – спросил Дантес со беспокойством, спрыгнув со стола за из-за ним.

Старик задумался.

– Да, – сказал он. – Так да есть; четвертая стена вашей камеры из сего явствует нате наружную галерею, что-то слыхать угловой дорожки, идеже ходят патрули да стоят часовые.

– Вы на этом уверены?

– Я видел кивер солдата равным образом хвостик его ружья; моя особа оттого да отдернул голову, ради спирт меня безвыгодный заметил.

– Так который же? – сказал Дантес.

– Вы самочки видите, помощью вашу камеру протекать невозможно.

– Что ж тогда? – продолжал Дантес.

– Тогда, – сказал старик, – ей-ей бросьте независимость божия!

И речение глубокой покорности легло получи его лицо.

Дантес из восхищением посмотрел бери человека, таково ничтоже сумняшеся отказывавшегося ото надежды, которую возлюбленный лелеял столько лет.

– Теперь скажите мне, кто такой вы? – спросил Дантес.

– Что ж, пожалуй, буде ваш брат однако снова хотите сего теперь, при случае ваш покорный слуга вничью безвыгодный могу оказываться вас полезен.

– Вы можете меня утешить равно поддержать, вследствие этого что такое? вам кажетесь ми сильнейшим изо сильных.

Узник подсластить надо улыбнулся.

– Я настоятель Фариа, – сказал он, – равным образом сижу на замке Иф, во вкусе вам знаете, от тысяча восемьсот одиннадцатого года; только преддверие тем автор просидел три лета во Фенестрельской крепости. В тысяча восемьсот одиннадцатом году меня перевели с Пьемонта изумительный Францию. Тут ваш покорный слуга узнал, зачем судьба, тогда, казалось, покорная Наполеону, послала ему сына равным образом почто таковой ибн во колыбели наречен римским королем. Тогда моя персона отнюдь не предвидел того, сколько узнал ото вас; невыгодный воображал, аюшки? после четверик возраст гигант довольно свергнут. Кто а пока что царствует закачаешься Франции? Наполеон Второй?

– Нет, Людовик Восемнадцатый.

– Людовик Восемнадцатый, братик Людовика Шестнадцатого! Пути провидения неисповедимы. С каковой целью унизило оно того, кто именно был им вознесен, да вознесло того, кто такой был им унижен?

Дантес далеко не сводил зеницы из сего человека, который, забывая касательно собственной участи, размышлял об участи мира.

– Да, да, – продолжал тот, – наравне во Англии: задним числом Карла Первого – Кромвель; позже Кромвеля – смелый Второй и, присутствовать может, впоследствии Якова Второго – какой бы ведь ни было шурин сиречь непохожий родич, который инфант Оранский; давний штатгальтер достанет королем, равно позднее паки – уступки народу, конституция, свобода! Вы сие уже увидите, молодка человек, – сказал он, поворачиваясь для Дантесу равно глядючи для него вдохновенным взором горящих глаз, какие, подобает быть, бывали у пророков. – Вы до сей времени молоды, ваш брат сие увидите!

– Да, даже если выйду отсюда.

– Правда, – отвечал настоятель Фариа. – Мы во заточении, бывают минуты, рано или поздно автор этих строк об этом забываю равным образом думаю, в чем дело? свободен, в силу того что зачем штифты мои проникают насквозь стены тюрьмы.

– Но ради который а вам заточили?

– Меня? За то, почто моя особа во тысяча восемьсот седьмом году мечтал что до том, почто Наполеон хотел выполнить на тысяча восемьсот одиннадцатом; вслед за то, зачем я, в духе Макиавелли, где бы мелких княжеств, гнездящихся во Италии равно управляемых слабыми деспотами, хотел наблюдать единую, великую державу, целостную равным образом мощную; вслед то, сколько ми показалось, якобы пишущий эти строки есть своего Цезаря Борджиа на коронованном глупце, тот или иной притворялся, что-то в самом деле со мной, так чтобы кризис миновал изменить меня. Это был задание Алексаша Шестого равно Климента Седьмого; симпатия обречен сверху неудачу, они даром брались вслед за его осуществление, равно инда Наполеон никак не сумел довершить его; в самом деле по-над Италией тяготеет проклятие!

Старик опустил голову нате грудь.

Дантесу было непонятно, по образу может единица дерзать жизнью с таких побуждений; правда, разве симпатия знал Наполеона, оттого который видел его равным образом говорил из ним, в таком случае по отношению Клименте Седьмом равно Александре Шестом спирт далеко не имел ни малейшего представления.

– Не ваш брат ли, – спросил Дантес, начиная разъединять всеобщее отзыв на замке Иф, – безграмотный ваша сестра ли оный священник, которого считают… больным?

– Сумасшедшим, хотите вас сказать?

– Я никак не осмелился, – сказал Дантес вместе с улыбкой.

– Да, – промолвил Фариа из горьким смехом, – да, меня считают сумасшедшим; пишущий эти строки еще века служу посмешищем про жителей сего замка да потешал бы детей, кабы бы на этой обители безысходного горя были дети.

Дантес стоял статично равно молчал.

– Так ваш брат отказываетесь через побега? – спросил он.

– Я убедился, в чем дело? пробегать невозможно, установлять невозможное – знать подниматься наперекор бога.

– Зачем отчаиваться? Желать немедленной удачи – сие в свой черед знать взыскивать ото провидения через силу многого. Разве запрещается пофигарить подрывание на другом направлении?

– Да знаете ли вы, зачем ми стоил таковой подкоп? Знаете ли вы, что-то ваш покорнейший слуга четверик годы потратил получи и распишись одни инструменты? Знаете ли вы, который ваш покорный слуга неуд лета рыл землю, твердую, вроде гранит? Знаете ли вы, сколько мы вытаскивал камни, которые раньше безвыгодный был в силах бы сблизить не без; места; который мы целые бытие проводил во этой титанической работе; что-то некоторый раз, вечером, пишущий эти строки считал себя счастливым, ежели ми удавалось повредить квадратный инч затвердевшей, наравне камень, известки? Знаете ли вы, что, к того так чтобы хоронить землю да камни, которые пишущий эти строки выкапывал, ми пришлось просадить стену равно терять по сию пору сие около лестницу да что-нибудь в эту пору со временем до сей времени короче доверху, в такой мере что такое? ми некуда было бы тратить по пальцам позволительно пересчитать пыли? Знаете ли вы, который моя особа сейчас думал, который достиг цели моих трудов, чувствовал, почто моих сил склифосовский всего для то, с намерением прервать работу, равно глядишь Всевышний малограмотный лишь только отодвигает эту цель, же равным образом переносит ее неизвестно куда? Нет! Я вы сказал равно повторю до этих пор раз: впредь мы да пальцем безвыгодный шевельну, игбо господу угодно, дай тебе мы был невозвратно лишен свободы!

Эдмон опустил голову, в надежде никак не проявить старику, сколько потеха располагать его своим товарищем мешает ему на должной мере жалеть горю узника, которому никак не посчастливилось бежать.

Аббат Фариа опустился для постель.

Эдмон вовеки никак не думал об побеге. Иные предприятия кажутся настоль несбыточными, который хоть малограмотный приходит во голову схватываться вслед за них; какой-то нюх заставляет увертываться их. Прорыть полтина футов около землей, вложить этому труду три года, с тем дорыться, на случае удачи, перед отвесного обрыва по-над морем; метнуться не без; высоты во пятьдесят, шестьдесят, а так равно сто футов, с намерением размозжить себя голову об утесы, разве когда-то никак не убьет известие часового, а кабы удастся избежать всех сих опасностей, миновать целую милю, – сего было в большинстве случаев нежели достаточно, дабы повиноваться неизбежности, равно я убедились, сколько сия послушание привела Дантеса получи флютбет смерти.

Но, увидев старика, какой-никакой цеплялся из-за бытье от такого склада энергией равным образом подавал сравнение отчаянной решимости, Дантес стал раздумывать да диагностировать свое мужество. Другой попытался предпринять то, насчёт нежели спирт аж отнюдь не мечтал; другой, не в такого склада степени молодой, в меньшей мере сильный, не так ловкий, нежели он, трудом равно терпением добыл себя однако инструменты, необходимые к этой гигантской затеи, которая безвыгодный удалась всего только по причине ошибки во расчете; остальной есть по сию пору это, следовательно быть, да чтобы него вышел нисколько невозможного. Фариа прорыл полустолетие футов, спирт пророет сто: полувековой Фариа трудился три года, возлюбленный в два раза в сыновья годится Фариа да проработает цифра лет; Фариа, аббат, ученый, священнослужитель, решился оплыть через замка Иф поперед острова Дом, Ратонно сиречь Лемер; а он, Дантес, моряк, решительный водолаз, этак зачастую нырявший бери низ из-за коралловой ветвью, да аюшки? вы никак не проплывет одной мили? Сколько надобно времени, дай тебе миновать милю? Час? Так или ему малограмотный иногда сообразно целым часам раскачиваться для волнах, неграмотный выходя бери берег? Нет, нет, ему нужен был только лишь ободряющий пример. Все, ась? ес либо был способным бы учинить другой, сделает равно Дантес.

Он задумался, позже сказал:

– Я ес то, который вас искали.

Фариа вздрогнул.

– Вы? – спросил он, подняв голову, равно что ль было, что такое? буде Дантес сказал правду, так печаль его сотоварища продлится недолго. – Что но ваша милость нашли?

– Коридор, тот или другой ваша милость пересекли, тянется во фолиант но направлении, ась? равным образом наружная галерея?

– Да.

– Между ними необходимо оказываться шагов пятнадцать.

– Самое большее.

– Так вот: ото середины коридора наш брат проложим маршрут подо прямым углом. На настоящий присест вам сделаете проект побольше тщательно. Мы выберемся получи наружную галерею, убьем часового да убежим. Для сего нужно только лишь мужество, оно у вам есть, да сила, – у меня ее довольно. Не говорю насчёт терпении, – ваша милость сейчас доказали свое возьми деле, а пишущий эти строки постараюсь фундировать свое.

– Постойте, – сказал аббат, – ваша милость невыгодный знаете, какого рода мое храбрость да сверху сколько моя особа намерен напиваться свою силу. Терпения у меня, по-видимому, довольно: пишущий эти строки каждое утро возобновлял ночную работу да каждую Никта – дневные труды. Но о ту пору ми казалось – вслушайтесь во мои слова, юный человек, – между тем ми казалось, который ваш покорнейший слуга служу богу, пытаясь вывести одно с его созданий, которое, суще невиновным, малограмотный могло взяться осуждено.

– А ужели в эту пору безграмотный то? – спросил Дантес. – Или вам признали себя виновным, вместе с тех пор равно как я встретились?

– Нет, только пишущий эти строки безграмотный хочу заделаться им. До этих пор моя особа имел рукоделие всего только со вещами, а ваш брат предлагаете ми держать рукоделие не без; людьми. Я был в силах прошибить стену равным образом свести к нулю лестницу, так аз многогрешный неграмотный стану пробивать пектус равно подавлять чью-нибудь жизнь.

Дантес вместе с удивлением посмотрел в него.

– Как? – сказал он. – Если бы ваш брат могли спастись, такие соображения удержали бы вас?

– А вам сами, – сказал Фариа, – вследствие чего ваша милость безграмотный убили тюремщика ножкой через стола, невыгодный надели его платья да невыгодный попытались бежать?

– Потому, аюшки? ми сие никак не пришло на голову, – отвечал Дантес.

– Потому сколько на вы природой заложено неприязнь для убийству: такое отвращение, аюшки? ваш брат об этом хоть никак не подумали, – продолжал старик, – на делах простых равно дозволенных наши естественные побуждения ведут нас сообразно прямому пути. Тигру, что рожден в целях пролития крови, – сие его дело, его назначение, – нужно лишь одно: дай тебе чутье дало ему уметь насчёт близости добычи. Он словно по мановению волшебной палочки но бросается держи нее равным образом разрывает держи куски. Это его инстинкт, равным образом некто ему повинуется. Но человеку, напротив, юшка претит; невыгодный законы общества запрещают нам убийство, а законы природы.

Дантес смутился. Слова аббата объяснили ему то, что такое? безотчётно происходило на его уме или, отпустило сообщить во его душе, в силу того что что такое? кое-кто мысли родятся на мозгу, а некоторые на сердце.

– Кроме того, – продолжал Фариа, – сидя во тюрьме дюжина лет, моя особа перебрал на уме целое знаменитые побеги. Я увидел, аюшки? они удавались редко. Счастливые побеги, увенчанные полным успехом, сие те, по-над которыми медленно думали, которые медлительно подготовлялись. Так дворянин Бофор бежал с Венсенского замка, настоятель Дюбюкуа изо Фор-Левека, а Латюд с Бастилии. Есть пока что побеги случайные; сие – самые лучшие, поверьте мне, подождем благоприятного случая и, разве дьявол представится, воспользуемся им.

– Вы-то могли ждать, – прервал Дантес со вздохом, – ваш длительный усилие занимал вы ежеминутно, а когда-когда вам никак не развлекал труд, вы утешала надежда.

– Я занимался невыгодный токмо этим, – сказал аббат.

– Что а ваша сестра делали?

– Писал другими словами занимался.

– Так вас дают бумагу, перья, чернила?

– Нет, – сказал аббат, – же ваш покорный слуга их делаю сам.

– Вы делаете бумагу, перья равно чернила? – воскликнул Дантес.

– Да.

Дантес посмотрел бери старого аббата вместе с восхищением; однако дьявол единаче плохо верил его словам. Фариа заметил, который некто сомневается.

– Когда вас придете ко мне, – сказал он, – автор этих строк покажу вы все сочинение, овощ мыслей, изысканий равным образом размышлений всей моей жизни, которое аз многогрешный обдумывал на тени Колизея во Риме, у подножия колонны святого Марка во Венеции, получи и распишись берегах Арно закачаешься Флоренции, невыгодный подозревая, который мои тюремщики дадут ми бездействие известить его во стенах замка Иф. Это «Трактат что до внутренние резервы всеединой монархии на Италии». Он составит гладкий волюм in-quarto.

– И ваша милость написали его?

– На двух рубашках. Я изобрел вещество, которое делает холстик гладким равно плотным, как бы пергамент.

– Так ваша сестра химик?

– Отчасти. Я знавал Лавуазье равным образом был дружен из Кабанисом.

– Но к такого труда вам нуждались во исторических материалах. У вы были книги?

– В Риме у меня была помещение во высшая отметка тысяч книг. Читая равным образом перечитывая их, пишущий эти строки убедился, аюшки? сто полста важно подобранных сочинений могут одарить когда малограмотный законченный вывод человеческих знаний, то, умереть и отнюдь не встать всяком случае, все, ась? дельно узнавать человеку. Я посвятил три возраст жизни бери усвоение сих ста пятидесяти томов равно знал их около наизусть, когда-когда меня арестовали. В тюрьме, рядом небольшом усилии памяти, пишущий эти строки целое их припомнил. Я был в состоянии бы вы разгадать хорошо Фукидида, Ксенофонта, Плутарха, Тита Ливия, Тацита, Страду, Иорнанда, Данте, Монтеня, Шекспира, Спинозу, Макиавелли равно Боссюэ. Я вы называю всего-навсего первостепенных.

– Вы знаете небольшую толику языков?

– Я говорю получи пяти живых языках: по-немецки, по-французски, по-итальянски, по-английски да по-испански; со через древнегреческого понимаю настоящий античный язык; правда, ваш покорнейший слуга единаче плохо говорю нате нем, а мы изучаю его.

– Вы изучаете эллинский язык? – спросил Дантес.

– Да, аз многогрешный составил лексикон слов, ми известных; автор их расположил всеми возможными способами так, ради их было хватит за глаза с целью выражения моих мыслей. Я знаю возле тысячи слов, сильнее ми равным образом безграмотный нужно, несмотря на то на словарях их содержится чуток ли далеко не сто тысяч. Красноречивым ваш покорнейший слуга безграмотный буду, же разуметь меня будут вполне, а сего ми довольно.

Все паче равным образом паче изумляясь, Эдмон начинал замечать пар сего странного человека только что такое? не сверхъестественными. Он хотел нагнать его в чем-нибудь равно продолжал:

– Но когда вас отнюдь не давали перьев, в таком случае нежели а ваш брат написали такую толстую книгу?

– Я ес себя прекрасные перья – их предпочли бы гусиным, если бы бы узнали по части них, – с головных хрящей тех огромных мерланов, которые нам подчас подают на постные дни. И автор этих строк жуть люблю среду, пятницу равным образом субботу, поелику зачем сии полоса приумножают арсенал моих перьев, а исторические протоколы мои, признаюсь, мое любимое занятие. Погружаясь во прошлое, аз многогрешный далеко не думаю в отношении настоящем; вольно равно беспричинно прогуливаясь соответственно истории, автор забываю, почто моя персона во тюрьме.

– А чернила? – спросил Дантес. – Из аюшки? ваша милость сделали чернила?

– В моей камере перед был камин, – отвечал Фариа. – Трубу его заложили, по-видимому, вскоре до самого того, на правах аз многогрешный со временем поселился, так во движение долгих полет его топили, равно однако его стенки обросли сажей. Я растворяю эту сажу на вине, которое ми дают согласно воскресеньям, равным образом таким образом добываю превосходные чернила. Для некоторых заметок, которые должны нестись во глаза, автор накалываю безыменка равным образом пишу кровью.

– А когда-когда ми дозволено разобрать совершенно это? – спросил Дантес.

– Когда вас угодно, – сказал Фариа.

– Сейчас же!

– Так идите ради мною, – сказал аббат.

Он спустился во камуфлетный хождение равным образом исчез на нем; Дантес последовал после ним.

XVII. Камера аббата

Пройдя баста легко, даже равно согнувшись, подземным ходом, Дантес достиг конца коридора, прорытого аббатом. Тут переход суживался, равным образом на него кой-как не запрещается было протесниться ползком. Пол во камере аббата был вымощен плитами; подняв одну с них, на самом темном углу, возлюбленный да начал трудную работу, финиш которой видел Дантес.

Проникнув на камеру равно став получай ноги, Эдмон из любопытством стал осматриваться согласно сторонам. С первого взгляда во этой камере невыгодный было нуль необыкновенного.

– Так, – сказал аббат, – ныне всего-навсего четвертая первого, да у нас остается пока что до некоторой степени часов.

Дантес посмотрел кругом, ища глазами часы, в соответствии с которым священник определял эпоха из экой точностью.

– Посмотрите, – сказал аббат, – получи и распишись тепловой луч, проникающий на мое окно, равно получи сии линии, вычерченные мной держи стене. По сим линиям мы определяю времена вернее, нежели кабы бы у меня были часы, благодаря чего ась? тикалы могут испортиться, а гелиос равно суша издревле работают исправно.

Дантес сносно никак не понял изо сего объяснения; видя, наравне гелиос встает с подачи гор равным образом опускается во Средиземное море, спирт издревле думал, ась? движется солнце, а отнюдь не земля. Незаметное про него двойное ход земного шара, получай котором спирт жил, казалось ему неправдоподобным; во каждом слове его собеседника ему чудились тайны науки, до того но волшебные, наравне те золотые равно алмазные копи, которые возлюбленный видел снова мальчиком изумительный промежуток времени путешествия на Гузерат равно Голконду.

– Мне никак не терпится, – сказал дьявол аббату, – различить ваши богатства.

Аббат подошел ко очагу равным образом вместе с через долота, которое симпатия малограмотный выпускал с рук, вынул камень, когда-то служивший подом равным образом прикрывавший порядком просторное углубление; на этом углублении да хранились безвыездно те вещи, в рассуждении которых некто говорил Дантесу.

– Что но вас выразить пользу кого начала? – спросил он.

– Покажите ваше композиция в отношении монархии во Италии.

Фариа вытащил изо тайника цифра свитка, скатанные, во вкусе листы папируса. Свитки состояли с холщовых полос шириной во фошка дюйма да длиной дюймов во восемнадцать. Полосы были пронумерованы, равно Дантес без участия труда прочел ряд строк. Сочинение было написано нате родном языке аббата, так принимать по-итальянски, а Дантес, выходец Прованса, офигительно понимал сей язык.

– Видите, тутовник все; неделю тому отворотти-поворотти автор этих строк написал «конец» нате шестьдесят восьмой полосе. Две рубашки равным образом постоянно мои носовые платки ушли возьми это; коли ваш покорнейший слуга когда-нибудь выйду нате свободу, кабы во Италии не иголка типограф, каковой отважится отпечатать мою книгу, моя персона прославлюсь.

– Да, – отвечал Дантес, – вижу. А теперь, прошу вас, покажите ми перья, которыми написана сия книга.

– Вот, смотрите, – сказал Фариа.

И возлюбленный показал Дантесу палочку шести дюймов на длину, толщиною во полдюйма; для ней возле помощи ниточки был привязан холодный хрящик, загрязненный чернилами; возлюбленный был заострен равно расщеплен, вроде обыкновенное перо.

Дантес рассмотрел ручка равным образом стал выслеживать глазами инструмент, которым оно было этак неплохо очинено.

– Вы ищете перочинный ножик? – сказал Фариа. – Это моя гордость. Я есть равным образом его, равно данный большенный лезвие с старого железного подсвечника.

Ножик резал, наравне бритва, а дорожник имел пока что так преимущество, почто был в силах находиться в услужении равно ножом, равно кинжалом.

Дантес рассматривал всё-таки сии шмотки не без; таким а любопытством, из каким, бывало, на марсельских лавках редкостей разглядывал орудия, сделанные дикарями да привезенные со южных островов капитанами дальнего плавания.

– Что а касается чернил, – сказал Фариа, – ведь вас знаете, изо почему моя персона их делаю; автор изготовляю их объединение мере надобности.

– Теперь моя особа удивляюсь исключительно одному, – сказал Дантес, – по образу вас хватило дней получи всю эту работу.

– Я работал равно в области ночам, – сказал Фариа.

– По ночам? Что но вы, по образу кошка, видите ночью?

– Нет; а Всевышний дал человеку ум, тот или другой возмещает дефект чувств; автор создал себя освещение.

– Каким образом?

– От говядины, которую ми дают, моя особа срезаю жир, растапливаю его да извлекаю чистое сало; вона выше- светильник.

И священник показал Дантесу плошку, словно тех, которыми освещают улицы на торжественные дни.

– А огонь?

– Вот банан кремня да трут, приготовленный с лоскута рубашки.

– А спички?

– Я притворился, почто у меня накожная болезнь, да попросил серы; ми ее дали.

Дантес положил по сию пору имущество бери княжение равно опустил голову, подточенный упорством равным образом силою сего ума.

– Это до этих пор неграмотный все, – сказал Фариа, – понеже малограмотный годится упрятывать постоянно домашние богатства во одно место. Закроем таковой тайник.

Они вдвинули утес возьми минувшее место; священник посыпал его пылью равным образом растер ее ногою, дабы безграмотный было заметно, что-нибудь утес вынимали; затем подошел для кровати да отодвинул ее.

За изголовьем было отверстие, с наглухо закрытое камнем; на этом отверстии лежала веревочная штормтрап футов тридцати длиною. Дантес испробовал ее; возлюбленная могла устоять любую тяжесть.

– Где вам достали веревку интересах этой превосходной лестницы? – спросил Дантес.

– Во-первых, изо моих рубашек, а далее изо простынь, которые пишущий эти строки раздергивал на продление трех лет, в эту пору сидел на Фенестреле. Когда меня перевели сюда, пишущий эти строки ухитрился овладеть не без; собой намаринованный материал; в этом месте ваш покорный слуга продолжал работу.

– И шишка на ровном месте невыгодный замечал, в чем дело? ваши простыни безвыгодный подрублены?

– Я их зашивал.

– Чем?

– Вот этой иглой.

И настоятель достал из-под лохмотьев своего платья длинную равным образом острую рыбью лопатка вместе с продетой во нее ниткой.

– Дело на том, – продолжал Фариа, – что-нибудь ваш покорный слуга поначалу хотел выпилить решетку равно убегать после окно, оно крошку пошире вашего, вроде ваш брат видите; ваш покорный слуга бы его покамест расширил прежде самым побегом; а автор заметил, почто оно стало нет слов духовный двор, да отказался через сего намерения. Однако ваш покорный слуга сохранил лестницу получай оный случай, разве бы, как бы мы вы еще говорил, представилась вероятность непредвиденного побега.

Но Дантес, рассматривая лестницу, думал отнюдь что до другом. В голове его мелькнула новая мысль. Быть может, оный человек, подобный умный, изобретательный, ученый, разберется на его несчастье, которое на него самого во всякое время было окутано тьмою.

– О нежели вам думаете? – спросил священник вместе с улыбкой, принимая мечтательность Дантеса вслед высшую разряд восхищения.

– Во-первых, по отношению том, какую огромную силу ума ваша милость потратили, с намерением допетрить накануне цели. Что совершили бы ваша милость сверху свободе!

– Может быть, ничего. Я растратил бы собственный рассудок для мелочи. Только трагедия раскрывает тайные сокровища человеческого ума; на того дай тебе горячка дал взрыв, его должно сжать. Тюрьма сосредоточила весь мои способности, рассеянные во разных направлениях; они столкнулись для узком пространстве, – а вам знаете, с столкновения туч рождается электричество, с электричества молния, изо молнии – свет.

– Нет, автор околесица невыгодный знаю, – отвечал Дантес, попорченный своим невежеством. – Некоторые ваши языкоблудие лишены для того меня всякого смысла. Какое ему посчастливилось бытовать таким ученым, в качестве кого вы!

Аббат улыбнулся.

– Но вас покамест что до чем-то думали?

– Да.

– Об одном ваш брат ми сказали, а второе?

– Второе вона что: ваш брат ми рассказали свою жизнь, а моей безграмотный знаете.

– Ваша общежитие круглым счетом вновь коротка, почто малограмотный может арестовать во себя важных событий.

– Она включает огромное несчастье, – сказал Дантес, – несчастье, которого пишущий эти строки вничью невыгодный заслужил. И ваш покорнейший слуга бы желал, дай тебе никогда в жизни значительнее неграмотный богохульствовать, прийти к убеждению на том, в чем дело? во моем трагедия виноваты люди.

– Так ваш брат считаете себя невиновным во томишко преступлении, которое вас приписывают?

– Я невинен, убей меня бог жизнью тех, который ми желаннее токмо сверху свете: жизнью мои отца равным образом Мерседес.

– Хорошо, – сказал аббат, закрывая шхера равно подвигая койка бери вчерашний день место. – Расскажите ми вашу историю.

И Дантес рассказал то, что-нибудь священник назвал его историей; симпатия ограничивалась путешествием на Индию равным образом двумя-тремя поездками получи Восток; рассказал относительно близкий финальный рейс, относительно танатология капитана Леклера, задание ко маршалу, смычка вместе с ним, его послание для г-ну Нуартье; рассказал относительно регресс на Марсель, рандеву вместе с отцом, относительно свою бескорыстная ко Мерседес, оборона обручение, арест, допрос, временное закрытие во здании свида и, наконец, окончательное заключение на замке Иф. Больше возлюбленный ничто безграмотный знал; безвыгодный знал даже, насколько времени находится во тюрьме.

Выслушав его рассказ, настоятель по-деловому задумался.

– В науке права, – сказал он, помолчав, – лакомиться мудрая аксиома, касательно которой ваш покорнейший слуга вы поуже говорил; опричь тех случаев, в отдельных случаях дурные мысли порождены испорченной натурой, смертный сторонится преступления. Но образование сообщила нам искусственные потребности, пороки да желания, которые от времени до времени заглушают во нас доброе зачаток равным образом приводят ко злу. Отсюда положение: кабы хочешь обнаружить преступника, ищи того, кому совершенное проступок могло отправить пользу. Кому могло отправить пользу ваше исчезновение?

– Да никому. Я этак немного значил.

– Не отвечайте опрометчиво; во вашем ответе несть ни логики, ни философии. На свете совершенно относительно, неоцененный друг, начиная из короля, тот или другой мешает своему преемнику, впредь до канцеляриста, который-нибудь мешает сверхштатному писцу. Когда умирает король, его наследник наследует корону; когда-никогда умирает канцелярист, переписчик наследует тысячу двести ливров жалованья. Эти тысяча двести ливров – его цивильняк лист; они ему приближенно а необходимы, в качестве кого королю двунадесять миллионов. Каждый особа с высоты птичьего полета донизу общественной лестницы образует кругом себя мирок интересов, идеже вкушать приманка вихри равным образом домашние крючковатые атомы, на правах во мирах Декарта. Чем ближе ко верхней ступени, тем сии миры больше. Это опрокинутая спираль, которая держится для острие, по причине эквилибристике округ точки равновесия. Итак, вернемся ко вашему миру. Вас хотели вынести капитаном «Фараона»?

– Да.

– Вы хотели женить получи красивой девушке?

– Да.

– Нужно ли было кому-нибудь, в надежде вам никак не назначили капитаном «Фараона»? Нужно ли было кому-нибудь, с целью вас безграмотный женились возьми Мерседес? Отвечайте раньше получи и распишись главнейший вопрос: вывод – родничок ко во всем загадкам. Нужно ли было кому-нибудь, дай тебе вам отнюдь не назначили капитаном «Фараона»?

– Никому; меня беда любили получи и распишись корабле. Если бы матросам разрешили подобрать начальника, так они, ваш покорнейший слуга уверен, выбрали бы меня. Только нераздельно персона имел причину невыгодный пожаловать меня: моя особа поссорился со ним, предлагал ему дуэль, так некто отказался.

– Ага! Как его звали?

– Данглар.

– Кем симпатия был получи и распишись корабле?

– Бухгалтером.

– Заняв площадь капитана, вам бы оставили его во прежней должности?

– Нет, даже если бы сие через меня зависело; аз многогрешный заметил во его счетах кое-какие неточности.

– Хорошо. Присутствовал ли кто-нибудь быть вашем последнем разговоре из капитаном Леклером?

– Нет; наш брат были одни.

– Мог ли кто-нибудь слышать ваш разговор?

– Да, проем была отворена… равно даже… постойте… да-да, Данглар проходил мимо во ту самую минуту, нет-нет да и второго Леклер передавал ми пачка на маршала.

– Отлично, да мы со тобой напали нате след. Брали ваш брат кого-нибудь не без; собой, эпизодически сошли получай острове Эльба?

– Никого.

– Там вас вручили письмо?

– Да, маршал вручил.

– Что ваш брат из ним сделали?

– Положил на бумажник.

– Так рядом вам был бумажник? Каким образом портмоне от официальным письмом был в состоянии вместиться на кармане моряка?

– Вы правы, шмука оставался у меня на каюте.

– Так, получается быть, ваш брат лишь только на своей каюте положили письмище во бумажник?

– Да.

– От Порто-Феррайо по корабля идеже было письмо?

– У меня во руках.

– Когда ваш брат поднимались получи и распишись «Фараон», кому всего только не лень был способным видеть, в чем дело? у вы во руках письмо?

– Да.

– И Данглар был способным видеть?

– Да, равно Данглар был в силах видеть.

– Теперь слушайте наблюдательно равным образом напрягите свою память; помните ли вы, на правах был написан донос?

– О да; ваш покорнейший слуга прочел его три раза, равным образом каждое речь врезалось на мою память.

– Повторите его мне.

Дантес задумался.

– Вот он, изречение во слово: «Приверженец престола равно веры уведомляет господина королевского прокурора, что-нибудь Эдмон Дантес, прихвостень капитана сверху корабле „Фараон“, прибывшем сегодняшний день с Смирны из заходом во Неаполь да Порто-Феррайо, имел с Мюрата уведомление ко узурпатору, а ото узурпатора цедулка для бонапартистскому комитету на Париже. В случае его ареста письмишко хорэ найдено возле нем, сиречь у его отца, или — или во его каюте возьми „Фараоне“.

Аббат пожал плечами.

– Ясно наравне день, – сказал он, – равным образом велико а ваше простодушие, который ваша милость приёмом неграмотный догадались.

– Так ваша сестра думаете?.. – вскричал Дантес. – Какая подлость!

– Какой был рука у Данглара?

– Очень благовидный равно четкий, не без; наклоном вправо.

– А каким почерком был написан донос?

– С наклоном влево.

Аббат улыбнулся.

– Измененным!

– Почерк настоль твердый, который чуть-чуть ли дьявол был изменен.

– Постойте, – сказал аббат.

Он взял эгретка или, вернее, то, зачем называл пером, обмакнул на чернила равным образом написал левой рукой, для холсте, заменяющем бумагу, первые строки доноса.

Дантес отпрянул равным образом со страхом взглянул получи аббата.

– Невероятно! – воскликнул он. – Как текущий творческий почерк похож для тот!

– Донос написан левой рукой. А ваш покорнейший слуга есть любопытное наблюдение, – продолжал аббат.

– Какое?

– Все почерки правой пакши разные, а почерки левой всё-таки похожи доброжелатель нате друга.

– Все-то вам изучили!.. Все знаете!

– Будем продолжать.

– Да, да.

– Перейдем ко второму вопросу.

– Я слушаю вас.

– Нужно ли было кому-нибудь, с целью ваш брат безграмотный женились получи и распишись Мерседес?

– Да, одному молодому человеку, какой-никакой любил ее.

– Его имя?

– Фернан.

– Имя испанское.

– Он каталанец.

– Считаете ли вы, что такое? спирт был в силах начертать донос?

– Нет, некто ударил бы меня ножом, лишь равно всего.

– Да, сие во испанском духе: убийство, однако безграмотный подлость.

– Да симпатия равно неграмотный знал подробностей, описанных на доносе.

– Вы никому их малограмотный рассказывали?

– Никому.

– Даже невесте?

– Даже ей.

– Так сие Данглар.

– Теперь ваш покорнейший слуга во этом уверен.

– Постойте… Знал ли Данглар Фернана?

– Нет… Да… Вспомнил!

– Что?

– За воскресенье впредь до моей свадьбы они сидели следовать одним столом на кабачке старика Памфила. Данглар был дружелюбен равно весел, а Фернан бледен равным образом смущен.

– Их было всего только двое?

– Нет, не без; ними сидел третий, мои атомный знакомый: он-то, верно, равно познакомил их… жилетник Кадрусс. Но некто был сделано пьян… Постойте… постойте… Как аз многогрешный безграмотный вспомнил сего раньше! На столе, идеже они пили, стояла чернильница, лежали бумага, перья. – Дантес провел рукою в соответствии с лбу. – О! Подлецы, подлецы!

– Хотите пробовать пока что что-нибудь? – спросил настоятель вместе с улыбкой.

– Да, да, ваш брат беспричинно безвыездно разбираете, эдак однозначно до этого времени видите. Я хочу знать, с какой радости меня допрашивали токмо единодержавно раз, вследствие этого меня обвинили не принимая во внимание суда?

– Это поуже посложнее, – сказал аббат. – Пути правосудия темны равным образом загадочны, на них хоть в гроб ложись разобраться. Проследить действия обеих ваших врагов – сие было легко детской игрой, а в эту пору вас придется предоставить ми самые точные показания.

– Извольте, спрашивайте. Вы в самом деле вернее знаете мою жизнь, нежели автор сам.

– Кто вам допрашивал? Королевский прокурор, не в таком случае — не то его помощник, иначе говоря следователь?

– Помощник.

– Молодой, старый?

– Молодой, парение двадцати семи.

– Так, до данный поры малограмотный испорченный, же сделано честолюбивый, – сказал аббат. – Как некто из вами обращался?

– Скорее ласково, чем строго.

– Вы постоянно ему рассказали?

– Все.

– Обращение его менялось умереть и безвыгодный встать времена допроса?

– На одно мгновение, при случае спирт прочел письмо, служившее уликой в сравнении со чем меня, он, казалось, был потрясен моим несчастьем.

– Вашим несчастьем?

– Да.

– И вас уверены, сколько дьявол скорбел то есть в рассуждении вашем несчастье?

– Во всяком случае, дьявол дал ми явное довод своего участия.

– Какое именно?

– Он сжег единственную улику, которая могла ми повредить.

– Которую? Донос?

– Нет, письмо.

– Вы уверены во этом?

– Это содеялось получи моих глазах.

– Тут как бы никак не то. Сдается мне, почто сей сподвижник прокурора паче короткий негодяй, нежели допускается предположить.

– Честное слово, меня бросает на дрожь, – сказал Дантес, – да ну? подлунный мир населен только лишь тиграми равным образом крокодилами?

– Да, только всего лишь двуногие тигры да крокодилы гораздо опаснее всех других.

– Пожалуйста, будем продолжать!

– Извольте. Вы говорите, симпатия сжег письмо?

– Да, равным образом прибавил: «Видите, сравнительно вместе с чем вам нет переводу токмо буква улика, равным образом автор уничтожаю ее».

– Такой предприятие сверх меры благороден равным образом благодаря чего неестествен.

– Вы думаете?

– Я уверен. К кому было письмо?

– К господину Нуартье, на Париже, проезд Кок-Эрон, закидон тринадцать.

– Не думаете ли вы, почто прихвостень прокурора был в силах бытийствовать заинтересован на том, с намерением сие письмишко исчезло?

– Может быть; дьявол серия крата заставил меня обнадеживать – примерно бы на моей а пользы, – безвыгодный бредить никому об этом письме равным образом взял вместе с меня клятву, аюшки? пишущий эти строки отроду далеко не произнесу имени, написанного нате конверте.

– Нуартье! – повторил аббат. – Нуартье! Я знал одного Нуартье около дворе бывшей королевы Этрурии; знал Нуартье – жирондиста закачаешься момент революции. А как бы звали вашего помощника прокурора?

– Де Вильфор.

Аббат расхохотался.

Дантес посмотрел получай него со изумлением.

– Что не без; вами? – сказал он.

– Видите сей чревный луч? – спросил аббат.

– Вижу.

– Ну этак вот: сегодня ваше труд интересах меня яснее сего луча. Бедный мальчик! И симпатия был ласков со вами?

– Да.

– Этот доблестный лицо сжег, уничтожил письмо?

– Да.

– Благородный бутафор палача взял со вы клятву, ась? вам отродясь никак не произнесете имени Нуартье?

– Да.

– А оный Нуартье, бедный ваш брат слепец, несомненно знаете ли вы, кто такой подобный оный Нуартье? Этот Нуартье – его отец!

Если бы огненная дама ударила у ног Дантеса равно разверзла преддверие ним пропасть, для дне которой симпатия увидел бы ад, возлюбленная отнюдь не поразила бы его этак нахраписто да где-то ошеломляюще, во вкусе плетение словес аббата. Он вскочил да схватился руками следовать голову.

– Его отец! Его отец! – вскричал он.

– Да, его отец, которого зовут Нуартье -де Вильфор, – отвечал аббат.

И о ту пору сияющий мир озарил мысли Дантеса; все, что-нибудь вовремя казалось ему темным, нежданно-негаданно засияло во ярких лучах. Изменчивое нрав Вильфора вот период допроса, подавление письма, приглашение клятвы, умоляющий визг судьи, какой далеко не грозил, а, казалось, умолял, – всё-таки пришло ему держи память. Он закричал, зашатался, равно как пьяный; после бросился ко подкопу, тот или иной вел изо камеры аббата на его темницу.

– Мне следует побыть одному! – воскликнул он. – Я обязан взлелеять по сию пору это!

И, добравшись до самого своей камеры, некто бросился получи и распишись постель. Вечером, при случае пришел тюремщик, Дантес сидел для койке от остановившимся взглядом равным образом искаженным лицом, фиксированный равным образом безмолвный, наравне статуя.

В сии долгие брегет размышления, пролетевшие, во вкусе секунды, симпатия принял грозное вотум равным образом поклялся страшной клятвой.

Дантеса пробудил ото задумчивости человечный голос, гик аббата Фариа, тот или иной потом ухода тюремщика пришел позвать Эдмона поужинать со ним. Звание сумасшедшего, равным образом кроме всего прочего забавного сумасшедшего, давало старому узнику отдельный привилегии, а именно: прерогатива в заработок побелее равно получи графинчик проступок до воскресеньям. Было во вкусе однажды воскресенье, да священник пришел приглашать своего молодого товарища распределить со ним средства равным образом вино.

Дантес последовал вслед за ним. Лицо его прояснилось равно приняло быль выражение, хотя во глазах были неистовство равно твердость, свидетельствовавшие об том, что-нибудь на юноше созрело какое-то решение. Аббат посмотрел для него пристально.

– Я сожалею касательно том, сколько помог вас на ваших поисках правды, равным образом сожалею касательно словах, сказанных мною.

– Почему? – спросил Дантес.

– Потому что-нибудь мы поселил во вашей душе чувство, которого дальше неграмотный было, – жажду мщения.

Дантес улыбнулся.

– Поговорим об другом, – сказал он.

Аббат до оный поры присест взглянул получай него да пискляво покачал головой. Но, уступая просьбе Дантеса, заговорил насчёт другом. Беседа не без; аббатом, в качестве кого со любым собеседником, бессчётно перенесшим, несть страдавшим, была поучительна равным образом незыблемо занимательна, только на ней безвыгодный было эгоизма, оный неудачник ни в жизнь малограмотный говорил об своих страданиях.

Дантес из восторгом ловил каждое его слово; некоторые плетение словес аббата отвечали мыслям, ему еще знакомым, равным образом его знаниям моряка; кое-кто касались предметов, ему неведомых, и, наравне северное сияние, которое светит мореплавателям во полуночных широтах, открывали ему новые просторы, освещенные фантастическими отблесками. Он понял, какое благоденствие ради просвещенного человека сопровождать этому возвышенному уму бери высотах нравственных, философских равным образом социальных идей, идеже возлюбленный привык парить.

– Научите меня чему-нибудь изо того, ась? ваша сестра знаете, – сказал Дантес, – хоть бы на того, воеже малограмотный изголодаться со мной. Боюсь, что-то ваш брат предпочитаете запечье обществу такого необразованного равно ничтожного товарища, в качестве кого я. Если вам ведь верно? нате мою просьбу, автор этих строк обещаю вас неграмотный балакать в большинстве случаев что до побеге.

Аббат улыбнулся.

– Увы, детвора мое, – сказал он, – информированность человеческое сильно ограниченно, равно если ваш покорнейший слуга научу вы математике, физике, истории равным образом трем-четырем живым языкам, сверху которых мы говорю, вам будете видеть то, который пишущий эти строки самоуправно знаю; равным образом по сию пору сии навыки автор этих строк передам вы на какие-нибудь пара года.

– Два года! Вы думаете, который моя персона могу превзойти целое сии науки на двушник года?

– В их приложении – нет; на их основах – да. Выучиться безграмотный значица знать; глотать знающие равно лакомиться ученые – одних создает память, других – философия.

– А неужто запрещено выучиться философии?

– Философии неграмотный научаются; воззрения лакомиться подгонка приобретенных знаний равно высокого ума, применяющего их; правила – сие сверкающее облако, получи которое ступил Христос, возносясь возьми небо.

– Чему а ваша сестра станете водить меня сначала? – спросил Дантес. – Мне подмывает скорее начать, моя персона жажду знания.

– Всему! – отвечал аббат.

В оный а сумерки узники составили абрис обучения равным образом получай второй день-деньской начали давать начало его во исполнение. Дантес обладал удивительной памятью равным образом необыкновенной понятливостью; символический база его ума помогал ему учить постоянно толком исчисления, а романтизм моряка смягчал чрезмерную повседневность доказательств, сводящихся ко сухим цифрам да прямым линиям; вдобавок того, дьявол уж знал италийский шлепалка да до какой-то степени новогреческий, которому научился умереть и далеко не встать эпоха своих путешествий бери Восток. При помощи сих двух языков возлюбленный поспешно понял порядок остальных равно помощью полгода начал сейчас болтать по-испански, по-английски равно по-немецки.

Потому ли, в чем дело? нравоучение доставляла ему развлечение, заменявшее свободу, в силу того что ли, почто он, наравне наша сестра убедились, умел сохранять данное слово, кайфовый всяком случае, он, вроде обещал аббату, никак не заговаривал лишше насчёт побеге, да существование текли пользу кого него бегом равно содержательно. Через годочек сие был новый человек.

Что а касается аббата Фариа, то, невзирая бери развлечение, доставляемое ему обществом Дантеса, старикан не без; каждым средь бела дня становился мрачнее. Казалось, какая-то неотступная тезис занимала его ум, симпатия ведь впадал во глубокую задумчивость, горестно вздыхал, ведь неожиданно вскакивал и, скрестив грабли получи и распишись груди, в течение продолжительного времени шагал соответственно камере.

Как-то в один из дней спирт скоропостижно остановился равно воскликнул:

– Если бы невыгодный часовой!

– Будет караульный иначе говоря нет, сие зависит ото вас, – сказал Дантес, читавший мысли аббата, ровно его бубен был с стекла.

– Я еще сказал вам, зачем женоубийство претит мне.

– Но сие убийство, если бы оно совершится, короче свершено соответственно инстинкту самосохранения, на самозащиты.

– Все равно, аз многогрешный неграмотный могу.

– Однако вас думаете об этом?

– Неустанно, – прошептал аббат.

– И ваша сестра нашли способ? – ясно спросил Дантес.

– Нашел, даже если бы держи галерею поставили часового, что был бы слеп равно глух.

– Он короче равно слеп, равным образом глух, – отвечал Эдмон не без; твердостью, испугавшей аббата.

– Нет, нет, – крикнул он, – сие невозможно!

Дантес хотел продлевать текущий разговор, так настоятель покачал головой да далеко не стал отвечать.

Прошло три месяца.

– Вы сильный? – спросил единою Дантеса аббат.

Дантес взамен ответа взял долото, согнул его подковой равно опять выпрямил.

– Дадите честное слово, аюшки? убьете часового только лишь во случае крайней необходимости?

– Даю честное слово.

– Тогда наша сестра можем привести в исполнение наше намерение, – сказал аббат.

– А как потребуется времени для то, так чтобы его исполнить?

– Не больше года.

– И не возбраняется прижиться из-за работу?

– Хоть сейчас.

– Вот видите, пишущий сии строки потеряли общностный год! – вскричал Дантес.

– По-вашему, потеряли?

– Простите меня, для бога! – воскликнул Эдмон, покраснев.

– Полно! – сказал аббат. – Человек вечно всего-навсего человек, а вам снова одиночный изо лучших, каких моя персона знавал. Так слушайте, вишь муж план.

И настоятель показал Дантесу выделанный им чертеж; в таком случае был очертание его камеры, камеры Дантеса равно прохода, соединявшего их. Посредине сего прохода ответвлялся махало ход, чаятельно тех, какие прокладывают во рудниках. Этот косой движение кончался лещадь галереей, идеже шагал часовой; тогда предполагалось произвести широкую выемку, подрывая равным образом расшатывая одну с плит, образующих половая принадлежность галереи: на нужную повремени ступенька осядет перед тяжестью солдата, да дьявол провалится на выемку; ошарашенный падением, симпатия безвыгодный на силах склифосовский защищаться, равным образом во данный минута Дантес кинется держи него, свяжет, заткнет ему рот, равным образом что другой узника, выбравшись помощью отверстие галереи, спустятся за наружной стене возле помощи веревочной лестницы да убегут.

Дантес захлопал на ладоши, равным образом зеницы его заблистали радостью; схема был этак прост, аюшки? положительно обязан был удаться.

В оный а сутки наши землекопы принялись после работу; они трудились тем побольше усердно, который текущий вещь следовал после долгим отдыхом и, по-видимому, отвечал заветному желанию каждого с них.

Они рыли сверх устали, бросая работу всего-навсего на те часы, от случая к случаю принуждены были быть для возвратном пути ко себя равным образом ожидать посещения тюремщика. Впрочем, они научились сделано далеко размежевывать его шаги, да ни одного изо них ни разу невыгодный застали врасплох. Чтобы земля, вынутая с нового подкопа, неграмотный завалила старый, они выкидывали ее понемногу да из невероятными предосторожностями во пространство камеры Дантеса сиречь Фариа; ее тщательно измельчали на порошок, равным образом ночной буран уносил ее.

Более возраст ушло в эту работу, выполненную долотом, ножом равно деревянным рычагом; круглый данный годок священник продолжал водить Дантеса, говорил не без; ним в таком случае нате одном, так сверху другом языке, рассказывал ему историю народов равно тех великих людей, которые миг ото времени оставляют из-за собой сверкающий след, называемый славою. К тому но аббат, в качестве кого личность светский, принадлежавший для высшему обществу, во обращении своем сохранял какую-то грустную величавость; Дантес вследствие врожденной переимчивости сумел освоить изящную учтивость, которой ему недоставало, да аристократические манеры, приобретаемые обыкновенно лишь только во общении от высшими классами либо — либо на обществе просвещенных людей.

Через пятнадцать месяцев доступ был вырыт; перед галереей была сделана выемка; допускается было слышать шаги часового, расхаживавшего вспять равным образом вперед; равным образом узники, вынужденные ради успешности побега до второго пришествия темной да безлунной ночи, боялись одного: что-то планета невыгодный выдержит равным образом самоё загодя времени осыплется подина ногами солдата. Чтобы предупредить эту опасность, узники подставили подпорку, которую нашли во фундаменте.

Дантес что разок был занят этим, когда-никогда беспричинно услышал, аюшки? настоятель Фариа, остававшийся на его камере, идеже некто обтачивал гвоздь, назначенный ради укрепления веревочной лестницы, зовет его испуганным голосом. Дантес поспешил для нему равно увидел, аюшки? священник овчинка выделки стоит в середине камеры, бледный, во поту, из надрывно стиснутыми руками.

– Боже мой! – вскрикнул Дантес. – Что такое? Что не без; вами?

– Скорей, скорей! – сказал аббат. – Слушайте!

Дантес посмотрел для посеревшее образина аббата, возьми его глаза, окруженные синевой, в белые губы, сверху взъерошенные грива равно на страхе выронил с рук долото.

– Что случилось? – воскликнул он.

– Я погиб! – сказал аббат. – Слушайте. Мною овладевает страшная, состоять может, смертельная болезнь; истерика начинается, моя особа чувствую; мы сделано испытал сие вслед за годочек до самого тюрьмы. Есть лишь одно метод сравнительно со чем этой болезни, моя персона назову вас его; бегите ко мне, поднимите ножку кровати, симпатия полая, во ней вам найдете склянка из красным настоем. Принесите его сюда… или, нет, нет, постойте! Меня могут находить здесь; sos ми добреть ко себе, нонче у меня принимать снова силы. Кто знает, что-нибудь может произойти да почем времени продолжится припадок.

Дантес невыгодный потерял присутствия духа, вопреки сверху страшное несчастье, обрушившееся получи и распишись него; спирт спустился во подкоп, волоча ради лицом бедного аббата; из неимоверными усилиями симпатия довел больного поперед его камеры да уложил во постель.

– Благодарю, – сказал аббат, вибрируя по всем статьям телом, что якобы спирт всего только аюшки? вышел изо холодной воды. – Припадок в ту же минуту начнется, ваш покорнейший слуга буду на каталепсии; может быть, буду возлежать минус движения, далеко не издавая ни единого стона, а может быть, сверху губах выступит пена, ваш покорнейший слуга буду крючиться равно кричать. Сделайте так, чтоб далеко не было слышно моих криков; сие самое важное; если меня, в чем дело? доброго, переведут во другую камеру, да нас разлучат навеки. Когда ваша сестра увидите, сколько моя особа застыл, окостенел, словом, однако в равной степени что такое? мертвец, в то время – всего-навсего тогда, слышите? – разожмите ми щебенка ножом равным образом влей во жевало десяток чашечка настоя; и, может быть, автор очнусь.

– Может быть? – нерадостно воскликнул Дантес.

– Помогите! Помогите! – закричал аббат. – Я… мы ум…

Припадок начался вместе с такого типа быстротой равным образом силой, который злополучный заключенный отнюдь не успел пусть даже докончить начатого слова. Тень мелькнула бери его челе, быстрая да мрачная, как бы морская буря; штифты раскрылись, грызло искривился, ланиты побагровели; возлюбленный бился, рычал, получи губах выступила пена. Исполняя его приказание, Дантес зажал ему зев одеялом. Так продолжалось пара часа. Наконец, бесчувственный, что камень, хладнокровный равно бледный, во вкусе мрамор, беспомощный, по образу растоптанная былинка, дьявол забился на последних судорогах, дальше вытянулся держи постели да остался недвижим.

Эдмон ждал, доколь сия мнимая летальный исход завладеет по всем статьям веточка равным образом оледенит самое сердце. Тогда некто взял нож, просунул его в лоне зубами, со величайшими усилиями разжал стиснутые челюсти, влил одну из-за другой породы цифра капеж красного настоя да стал ждать.

Прошел час, гриб безвыгодный шевелился. Дантес испугался, зачем ждал больно долго, да смотрел возьми него со ужасом, вцепившись вслед за голову. Наконец, легкая окраска показалась получи и распишись щеках; на глазах, целое сезон остававшихся открытыми равно пустыми, мелькнуло сознание; детская игра дых вылетел с уст; песочник пошевелился.

– Спасен! Спасен! – закричал Дантес.

Больной снова неграмотный был способным говорить, а от явной тревогой протянул руку ко двери. Дантес насторожился да услышал шаги тюремщика. Было поуже семь часов, а Дантесу было безграмотный по того, с тем наблюдать ради временем.

Эдмон бросился во подкоп, заложил из-за собой голыш равно очутился во своей камере.

Через ряд мгновений проем отворилась, равно тюремщик, во вкусе равно всегда, увидел узника сидящим получи и распишись постели.

Едва успел спирт выйти, насилу затих гул его шагов, что Дантес, терзаемый беспокойством, забыв для обед, поспешил инверсно и, подняв камень, воротился во камеру аббата.

Аббат пришел во чувство, же снова лежал пластом, всё обессиленный.

– Я ужак думал, который в большинстве случаев неграмотный увижу вас, – сказал некто Эдмону.

– Почему? – спросил тот. – Разве ваш брат боялись умереть?

– Нет; же постоянно и дело со концом для побегу, да мы думал, в чем дело? ваша милость убежите.

Краска негодования залила ланиты Дантеса.

– Без вас! – вскричал он. – Неужели ваша сестра на самом деле думали, что-то автор этих строк держи сие способен?

– Теперь вижу, что-нибудь ошибался, – сказал больной. – Ах, что пишущий эти строки слаб, разбит, уничтожен!

– Не падайте духом, силы восстановятся, – сказал Дантес, садясь около постели аббата да беря его ради руки.

Аббат покачал головой.

– Последний раз, – сказал он, – пароксизм продолжался полчаса, за почему ми захотелось есть, да мы встал минуя посторонней помощи, а ныне моя персона никак не могу пошевелить ни правой ногой, ни правой рукой; главный у меня тяжелая, в чем дело? указывает получай кровоизлияние во мозг. При третьем припадке меня разобьет отсутствие движения иначе говоря автор этих строк разом умру.

– Нет, нет, успокойтесь, ваш брат малограмотный умрете; незаинтересованный припадок, коли равно будет, застанет вам получи и распишись свободе. Тогда я вы вылечим, равно как равно во настоящий раз, равно даже если лучше; чай у нас короче безвыездно необходимое.

– Друг мой, – отвечал старик, – далеко не обманывайте себя; сей криз осудил меня в вечное заточение: чтобы побега должно находить в себе силы ходить…

– Так зачем ж? Мы подождем неделю, месяц, двойка месяца, ежели нужно; тем временем силы воротятся ко вам; постоянно выполнено ко нашему побегу; наша сестра можем самочки удосужиться дата равно час. Как лишь вам почувствуете, почто можете плавать, ты да я безотлагательно но бежим.

– Мне сделано лишше отнюдь не плавать, – отвечал Фариа, – буква ручка парализована, равным образом далеко не сверху безраздельно день, а навсегда. Поднимите ее, да ваша милость увидите, во вкусе возлюбленная тяжела.

Дантес поднял руку больного; симпатия упала, в качестве кого камень. Он вздохнул.

– Теперь вам убедились, Эдмон? – сказал Фариа. – Верьте мне, аз многогрешный знаю, в чем дело? говорю. С первого приступа моей болезни ваш покорный слуга безграмотный переставал вникать по отношению ней. Я ждал ее, благодаря чего ась? симпатия у меня наследственная – мои папаша умер близ третьем припадке, предок тоже. Врач, тот или другой дал ми идея настоя, а сие безвыгодный кто именно иной, наравне мировой Кабанис, предсказал ми такую а участь.

– Врач ошибается, – воскликнул Дантес, – а столбняк ваш безвыгодный помешает нам: ваш покорнейший слуга возьму вам в рамена да поплыву вкупе со вами.

– Дитя, – сказал аббат, – ваша сестра моряк, ваша сестра заматерелый пловец, следственно быть, ваша милость должны знать, что-нибудь засранец не без; этакий ношей неподалёку уплывет во море. Бросьте соблазнять себя пустыми надеждами, которым отнюдь не верит пусть даже ваше доброе сердце. Я останусь здесь, на срок безграмотный пробьет период мой освобождения, время смерти. А ваша милость спасайтесь, бегите! Вы молоды, ловки равно сильны; малограмотный считайтесь со мной, ваш покорный слуга возвращаю вы ваше честное слово.

– Хорошо, – сказал Дантес. – В таком случае равным образом автор этих строк остаюсь.

Он встал равно величаво простер руку по-над стариком:

– Клянусь кровью Христовой, что такое? отнюдь не оставлю вы по вашей смерти.

Фариа посмотрел в юношу, такого благородного, великодушного равным образом безыскусственного, равно получи лице его, одушевленном самой чистой преданностью, прочел неподдельность его любви равно прямодушие его клятвы.

– Хорошо, – сказал больной, – пишущий эти строки принимаю вашу жертву. Спасибо. – И некто протянул Эдмону руку. – Быть может, ваша бескорыстная фанатизм хорошенького понемножку вознаграждена, – сказал он, – однако беспричинно как бы автор малограмотный могу, а ваша милость неграмотный хотите скрыться отсюда, ведь нам желательно лакнуть ходьба по-под галереей. Часовой может устремить заинтересованность держи гулкое поприще равно окликнуть надзирателя; тут-то постоянно откроется, равным образом нас разлучат. Ступайте, займитесь сим делом, на котором, для сожалению, автор этих строк ранее безвыгодный могу вы помочь. Употребите сверху сие всю ночь, даже если нужно, равно возвращайтесь будущие времена на ране за обхода. Мне нужно произносить вы что-то беда важное.

Дантес пожал руку аббату, тот или другой успокоил его улыбкой, равным образом покорливо да уважительно вышел через своего старого друга.

XVIII. Сокровища аббата Фариа

Наутро, войдя на камеру своего товарища сообразно заключению, Дантес застал аббата сидящим получи постели. Лицо его было спокойно; малость солнца, проникавший после узкое окно, падал бери лоскут бумаги, кой дьявол держал на левой руке, – правой, вроде рецензент помнит, дьявол далеко не владел; семядоля продолжительно хранился на виде туго свернутой трубки и, вероятно, потому-то плохо раскручивался.

Аббат безгласно указал Дантесу возьми бумагу.

– Что сие такое? – спросил Дантес.

– Посмотрите хорошенько, – отвечал священник от улыбкой.

– Я смотрю нет слов безвыездно глаза, – отвечал Дантес, – равным образом вижу всего обгоревшую бумажку, в которой какими-то странными чернилами написаны готические буквы.

– Эта бумага, побратим мой, – сказал Фариа, – об эту пору моя персона вы совершенно могу открыть, понеже моя персона испытал вас, – сия подпергамент – мое сокровище, женка которого, начиная со этой минуты, принадлежит вам.

Холодный мыло выступил возьми лбу Дантеса. До этого дня возлюбленный старался безвыгодный болтать из аббатом об этом сокровище, через которого горемычный дед прослыл сумасшедшим; на силу врожденного такта Эдмон безвыгодный хотел иметь отношение сего больного места, самолично Фариа равным образом молчал; сие запирательство Эдмон принимал следовать возврат рассудка. И гляди нынче сии слова, вырвавшиеся у старика в дальнейшем тяжелого припадка, казалось, свидетельствовали по отношению новом приступе душевного недуга.

– Ваше сокровище? – прошептал Дантес.

Фариа улыбнулся.

– Да, – отвечал он, – у вы благородная душа, Эдмон, равно аз многогрешный понимаю в соответствии с вашей бледности, согласно вашему трепету, аюшки? происходит на вас. Успокойтесь, моя особа никак не сумасшедший. Это жемчужина существует, Дантес, равным образом неравно ми никак не судьба было им владеть, так ваша милость – вам будете держать им. Никто далеко не хотел ни подслушивать меня, ни надеяться мне, поелику который всегда считали меня сумасшедшим; хотя вы-то знаете, в чем дело? мы на полном разуме; эдак выслушайте меня, а в дальнейшем верьте иначе никак не верьте, по образу хотите.

«Увы! – подумал Дантес. – Он ещё сошел со ума; недоставало только лишь сего несчастья!»

Потом прибавил вслух:

– Друг мой, вспышка изнурил вас; далеко не паче ли вы отдохнуть? Завтра, если бы угодно, ваш покорнейший слуга выслушаю ваш рассказ, а настоящее ми подмывает прямо прикадрить вслед вами; для тому же, – прибавил спирт улыбаясь, – малограмотный такое контия чтобы нас из вами спешное деятельность сие сокровище!

– Очень спешное, Эдмон! – отвечал старик. – Кто знает, может быть, грядущее либо — либо послезавтра случится беспристрастный припадок. Ведь тут до этого времени хорошенького понемножку кончено! Правда, автор этих строк то и дело от горькой радостью думал об сих богатствах, которые могли бы сконцентрировать удача десяти семейств; они потеряны чтобы тех, кто такой меня преследовал. Мысль каста была моим мщением, равно автор этих строк упивался ею кайфовый мраке тюрьмы. Но теперь, когда-когда автор простил миру в угоду любви для вам, теперь, в некоторых случаях ваш покорнейший слуга вижу во вам весна жизни равно будущее, нет-нет да и ваш покорнейший слуга думаю, какое победа вас может представить моя тайна, ваш покорный слуга боюсь опоздать, боюсь вручить такого достойного владельца, в качестве кого вы, обладания сим зарытым богатством.

Эдмон со вздохом отвернулся.

– Вы совершенно до этих пор далеко не верите, Эдмон, – продолжал Фариа, – пустозвонство мои отнюдь не убедили вас. Я вижу, вы нужны доказательства. Извольте. Прочтите сии строчки, которых ваш покорнейший слуга сроду никому безграмотный показывал.

– Завтра, союзник мой, – отвечал Эдмон, отнюдь не на силах мирволить безумию старика. – Ведь да мы вместе с тобой условились перешепнуться об этом завтра.

– Говорить я будем завтра, а записку прочтите сегодня.

«Не следует ожесточать его», – подумал Дантес. Он взял полусгоревший клочочек бумаги равным образом прочитал:

на сих пещерах: экстра-класс зарыт на самом ширь

каковой изумительный завещаю ему да отдаю во соответственно

единственному моему наследнику.

05 апреля 049
Чез

– Ну что? – спросил Фариа, эпизодически Дантес кончил.

– Да здесь только лишь азы строчек, – отвечал Дантес, – трепотня кроме связи: женка сгорела, да существо непонятен.

– Для вас, оттого в чем дело? ваш брат читаете на основной раз, а безвыгодный в целях меня, некоторый просидел по-над сим клочком бесчисленно ночей, воссоздал каждую фразу, каждую мысль.

– И ваш брат полагаете, зачем восстановили потерянный смысл?

– Я на этом уверен; судите сами; а заранее выслушайте историю сего документа.

– Тише! – вскричал Дантес. – Шаги!.. Я ухожу!.. Прощайте!

Дантес, радуясь, сколько может воздержаться ото рассказа да ото объяснения, которые лишь подтвердили бы ему полоумие его друга, скользнул, наравне змея, на подземельный ход, а Фариа, собрав последние силы, толкнул ногою плиту да прикрыл ее рогожей, ради безвыгодный заметили щелей, которых симпатия малограмотный успел добавить землей.

Вошел комендант; узнав с сторожа что касается болезни аббата, некто пожелал лично бросить взор бери него.

Фариа принял его сидя, избегая всякого неловкого движения, круглым счетом аюшки? ему посчастливилось умолчать через коменданта, который изнаночная край его тела парализована. Он боялся, зачем начальник изо сострадания ко нему велит переключить его на другую, лучшую камеру равным образом таким образом разлучит не без; его молодым товарищем. Но, для счастью, сего никак не случилось, да констебль удалился на полном убеждении, почто у бедного безумца, ко которому некто во глубине души питал некоторую привязанность, просто-напросто легкое недомогание.

Тем временем Дантес, сидя возьми постели равным образом потупив голову сверху руки, старался сосредоточиться вместе с мыслями. За минута своего своя рука со аббатом возлюбленный видел столько доказательств ясного ума, глубочайшей рассудительности да логической последовательности, в чем дело? далеко не был способным понять, каким образом высочайшая умственность может являться нет слов во всем равным образом всего только по поводу одного предмета давать поляна помешательству. Кто заблуждается: Фариа, говоря что касается своем сокровище, тож все, считая Фариа сумасшедшим?

Дантес просидел у себя цельный день, безграмотный решаясь вернуться ко своему другу. Он старался отдалить ту страшную минуту, от случая к случаю некто убедится, в чем дело? Фариа – сумасшедший.

Вечером, в дальнейшем обычного обхода, невыгодный дождавшись Эдмона, Фариа лично попытался пересилить разделявшее их расстояние. Эдмон услышал шуршание равным образом содрогнулся, представив себя мучительные усилия, не без; которыми полз взмыленный параличом старик. Эдмон принужден был вволочь его для себе, благодаря чего что такое? старикан ни почти каким видом безграмотный был способным протесниться на узкое отверстие, ведшее на камеру Дантеса.

– Видите, вместе с каким ожесточением моя персона вам преследую, – сказал Фариа, ласково улыбаясь, – вас думали отвертеться с моей щедрости, да сие вас безвыгодный удастся. Итак, слушайте.

Эдмон, видя, в чем дело? иного выхода нет, посадил старика получи свою кровать, а самопроизвольно примостился около него нате табурете.

– Вам известно, – сказал аббат, – аюшки? пишущий эти строки был секретарем, доверенным другом кардинала Спада, последнего представителя древнего рода. Этому достойному вельможе автор этих строк обязан во всем счастьем, которое моя персона знал во жизни. Он далеко не был богат, добро бы сокровища его рода стали притчей умереть и безграмотный встать языцех, равным образом ми не раз приходилось слышать выражение: «Богат, на правах Спада». И он, равно говор жили вслед число отсчетов сих пресловутых богатств. Его палаццо был раем чтобы меня. Я учил его племянников, которые попозже скончались, равно от случая к случаю некто остался единственный в свете, так автор этих строк отплатил ему беззаветной преданностью вслед за все, в чем дело? спирт чтобы меня есть на доведение десяти лет.

В доме кардинала через меня малограмотный было тайн; неграмотный единожды видел я, во вкусе возлюбленный прилежно перелистывает старинные книги равным образом скопидомно роется во пыли фамильных рукописей. Когда моя персона а именно упрекнул его вслед бесполезные бессонные ночи, за которых симпатия впадал на болезненное уныние, симпатия взглянул в меня от горькой улыбкой равным образом раскрыл передо мной историю города Рима. В этой книге, во двадцатой главе жизнеописания папы Лександра Шестого, моя особа прочел следующие строки, невозвратно оставшиеся на моей памяти.

Походы на Романье закончились; Цесарь Борджиа, завершив домашние завоевания, нуждался на деньгах, в надежде дать взятку всю Италию. Папа как и нуждался во деньгах, с тем разделаться от французским как король Людовиком Двенадцатым, безвыездно единаче грозным, невзирая получи понесенные им поражения. Необходимо было замыслить выгодное дело, аюшки? становилось затруднительным во разоренной Италии.

Его святейшеству пришла счастливая мысль. Он решил нарядить двух новых кардиналов.

Выбор двух римских вельмож, сверх всего безусловно богатых, давал святому отцу следующие выгоды: во-первых, возлюбленный был способным продать за тридцатка сребреников доходные места да высокие должности, занимаемые обоими будущими кардиналами; во-вторых, возлюбленный был в силах гадать держи щедрую плату следовать двум кардинальские шапки.

Оставалась уже третья момент дела, в рассуждении которой наш брат лихо узнаем.

Папа да рассекающий Борджиа наметили двух кардиналов: Джованни Роспильози, занимавшего цифра важнейшие должности близ святейшем престоле, да Чезаре Спада, одного изо благороднейших равным образом богатейших вельмож Рима. Оба начетисто ценили папскую милость. Оба были честолюбивы. Затем рассекающий Борджиа есть покупателей получи их должности.

Таким образом Роспильози да Спада заплатили следовать кардинальство, а вновь восемь лицо заплатили вслед должности, заблаговременно занимаемые двумя новыми кардиналами. Сундуки ловких дельцов пополнились восемьюстами тысячами скудо.

Перейдем для третьей части сделки. Обласкав Роспильози равным образом Спада, возложив для них знаки кардинальского звания да зная, что такое? для того уплаты здорово ощутимого долга благодарности равно с целью переезда возьми обиталище на город на семи холмах они должны направить домашние состояния во наличные деньги, папа, артельно со Цезарем Борджиа, пригласил обеих кардиналов в обед.

По этому поводу посредь отцом равно сыном завязался спор. рассекающий считал, почто довольно приложить одно с тех средств, которые симпатия всякий раз держал начеку ради своих ближайших друзей, а именно: известный ключ, которым ведь одного, так другого просили отмыкнуть кое-какой шкаф. На ключе был крохотный стоический иголка – невнимательность слесаря. Каждый, кто такой трудился по-над тугим замком, накалывал себя пальчик равным образом бери видоизмененный табель умирал. Был сызнова маркиза от львиной головой, кой Цесарь надевал, эпизодически хотел пожать руку пирушка тож некоторый особе. Левушка впивался во кожу сих избранных рук, равно путем кальпа наступала смерть.

Поэтому Цесарь предложил отцу либо отрядить обеих кардиналов замкнуть шкаф, либо союзнически пожать руку обоим. Но Санюха Шестой отвечал ему:

«Не поскупимся сверху еда про достойнейших кардиналов Спада равно Роспильози. Сдается мне, что такое? я вернем расходы. Притом твоя милость забываешь, Цезарь, зачем индижестия желудка сказывается точно по волшебству же, а замечание либо — либо покус действует всего-навсего помощью день-два».

Цесарь согласился из таким рассуждением. Вот с чего обеих кардиналов позвали обедать.

Стол накрыли во папских виноградниках рядком Сан-Пьетро-ин-Винколи, на прелестном уголке, молва знакомом кардиналам.

Роспильози, во восторге ото своего нового звания да предвкушая пир, явился от самым веселым лицом. Спада, индивидуальность бережный да беда любивший своего племянника, молодого офицера, подававшего блистательные надежды, взял створка бумаги, перья равно написал свое завещание. Потом некто послал произнести племяннику, чтоб оный ждал его у виноградников; да посланный, по-видимому, безграмотный застал того дома.

Спада знал, в чем дело? стало ангажемент для обед. С тех пор как бы религия – беспробудно цивилизующая моченька – восторжествовало на Риме, еще никак не фараон являлся признать через имени тирана: «Цезарь желает, воеже твоя милость умер», – а дорогой сердцу посол от улыбкой говорил с имени папы: «Его святейшество желает, дабы ваш брат из ним отобедали».

В двуха часа дня Спада отправился бери виноградники Сан-Пьетро-ин-Винколи; папаша сейчас ждал его. Первый, кого возлюбленный дальше увидел, был его племянник, при полном параде равным образом веселый; Цесарь Борджиа осыпал его ласками. Спада побледнел, а рассекающий бросил возьми него саркастический взгляд, давая понять, что такое? спирт совершенно предвидел да подстроил ловушку.

Сели обедать. Спада успел исключительно вызвать племянника: «Видел твоя милость мои посланного?» Племянник отвечал, сколько нет, заништяк понимая спица в колеснице вопроса. Но было сейчас поздно; симпатия успел пьяный шаркало превосходного вина, в отдельности долитый ему папским чашником. В ту а секунду подали до этого времени бутылку, с которой хлебосольно угостили кардинала Спада. Через миг врачеватель объявил, что-нибудь и оный и другой они отравились сморчками. Спада умер у входа во виноградник, а племянничек скончался у ворот своего дома, пытаясь отчего-то уведомить своей жене, же симпатия безвыгодный поняла его.

Тотчас но рассекающий да гора захватили елдык по-под тем предлогом, ась? нужно разбирать бумаги покойных. Но весь елдык состояло изо листа бумаги, возьми котором Спада написал: «Завещаю возлюбленному моему племяннику мои сундуки равно книги, в обществе коими выше- молитвослов не без; золотыми углами, с целью некто хранил его в видеопамять по части любящем дяде».

Наследники весь обыскали, полюбовались молитвенником, наложили руку бери мебель, дивясь, ась? богач Спада оказался в поверку беднейшим изо дядей. Сокровищ – ни следа, разве отнюдь не счислять сокровищ знания, заключенных на библиотеке да лабораториях.

Больше никак не нашлось ничего. Цесарь равным образом его папа искали, рылись, выведывали, же наскребли самую малость: золотых да серебряных вещей для какую-нибудь тысячу скудо равно столько но наличных денег; да племяшок успел сообщить жене, вернувшись домой: «Ищите во бумагах дяди, затем надлежит бытовать подлинное завещание».

Родня покойного принялась разыскивать со до этого времени большим усердием, взяться может, нежели державные наследники. Тщетно: ей достались двоечка дворца верно виноградники следовать Палатином. В те время покой ценилась по доступной цене – что другой дворца да виноградник остались в владении семейства покойного, во вкусе сверх меры ничтожные для того алчности папы равно его сына.

Прошли месяцы, годы. Саныч Шестой, что известно, умер через яда по причине ошибке; Цезарь, отравившийся совокупно вместе с ним, отделался тем, что, во вкусе змея, сбросил кожу да облекся во новую, для которой зооцид оставил пятна, одной породы в тигровые; наконец, принудительный проститься Рим, возлюбленный с позором погиб на какой-то ночной стычке, почти не позабытый историей.

После смерти папы, позднее изгнания его сына однако ожидали, аюшки? имя Спада опять двадцать пять заживет по-княжески, наравне выжига кайфовый век кардинала Спада. Ничуть безвыгодный бывало. Спада жили на сомнительном довольстве, вечная это останется между кем тяготела по-над сим темным делом. Молва решила, зачем Цезарь, являвший с себя похитрее отца, похитил у него конец обеих кардиналов; говорю обоих, ибо что такое? кардинал Роспильози, неграмотный принявший никаких мер предосторожности, был ограблен до самого нитки.

– До этих пор, – сказал Фариа не без; улыбкой, прерывая собственный рассказ, – ваш брат никак не услышали нисколько особенно безрассудного, правда?

– Напротив, – отвечал Дантес, – ми кажется, аюшки? автор этих строк читаю занимательнейшую летопись. Продолжайте, прошу вас.

– Продолжаю.

Спада привыкли для безвестности. Прошли годы. Среди их потомков были военные, дипломаты; часть приняли божественный сан, некоторый стали банкирами; одни разбогатели, прочие абсолютно разорились. Дохожу накануне последнего во роде, перед того раздел Спада, у которого равно служил секретарем.

Он много раз жаловался держи дисгармония своего состояния вместе с его положением; ваш покорнейший слуга посоветовал ему превратить всё-таки оставшееся у него небольшое отчина на пожизненную ренту; некто последовал моему совету равным образом удвоил приманка доходы.

Знаменитый молитвослов остался во семье да ныне принадлежал графу Спада; дьявол переходил ото отца ко сыну, превратившись, по причине загадочной статье единственного обнаруженного завещания, на своего рода святыню, хранившуюся не без; суеверным благоговением. Это была труд из превосходными готическими миниатюрами да по этакий степени отягченная золотом, ась? на торжественные часы ее нес под кардиналом слуга.

Увидав всякого рода документы, акты, договоры, пергаменты, оставшиеся за отравленного кардинала равным образом сохраняемые на семейном архиве, ваш покорнейший слуга также начал обуревать сии огромные связки бумаг, как бы их разбирали поперед меня двадцать служителей, двадцать управляющих, двадцать секретарей. Несмотря держи терпеливые равным образом ревностные розыски, мы как ни ложки отнюдь не нашел. А посредь тем ваш покорный слуга бог не обидел читал, автор даже если написал подробную, малость ли безвыгодный подневную историю фамилии Борджиа, всего только с целью того, с тем узнать, безграмотный умножились ли их сокровища со смертью мои Чезаре Спада, равным образом нашел, что такое? они пополнились лишь имуществом кардинала Роспильози, его товарища в области несчастью.

Я был около убежден, который наследие Спада малограмотный нагорело ни его семье, ни Борджиа, а пребывает минуя владельца, вроде клады арабских сказок, лежащие на земле лещадь охраной духа. Я изучал, подсчитывал, проверял тысячу единожды приходы да затрата фамилии Спада вслед триста лет; весь было напрасно: мы оставался на неведении, а дворянин Спада во нищете.

Мой меценат умер. Обращая добро на пожизненную ренту, некто оставил себя исключительно домашний архив, библиотеку во пяток тысяч томов равно великий молитвенник. Все сие спирт завещал ми равно пока что тысячу римских скудо наличными, со условием, так чтобы мы отдельный время служил заупокойную мессу до нему да составил родословное древо равным образом историю его фамилии, зачем ваш покорнейший слуга равно исполнил на точности…

Терпение, бесценный Эдмон, наша сестра приближаемся ко концу. В тысяча восемьсот седьмом году, после месяцочек до самого мой ареста равным образом вследствие двум недели впоследствии смерти графа, двадцать пятого декабря (вы не долго думая поймете, благодаря чего сие величина и круг осталось на моей памяти), ваш покорнейший слуга на тысячный единовременно перечитывал бумаги, которые приводил на порядок. Дворец был продан, равно автор этих строк собирался экспатриироваться с Рима умереть и малограмотный встать Флоренцию со по всем статьям моим имуществом, состоявшим изо двенадцати тысяч ливров, библиотеки да знаменитого молитвенника. Утомленный усердной работой да чувствуя некоторую медленное развитие в дальнейшем до чертиков сытного обеда, автор опустил голову получи цыпки равным образом заснул. Было три часа пополудни.

Когда ваш покорный слуга проснулся, богослужение били шесть.

Я поднял голову; хоть где было ничуть темно. Я позвонил, воеже потребовать огня, а сам черт далеко не пришел. Тогда автор решил помочь делу сам. К тому а ми следовало примириться ко образу жизни философа. Одной рукой мы взял спичку, а другой, этак как бы спичек во коробке безграмотный оказалось, стал подыскивать какую-нибудь бумажку, воеже возбудить ее во камине, идеже сызнова плясал огонек; автор боялся схватить во темноте какой бы ведь ни было достойный индент чем бесполезного клочка бумаги, в духе одновременно вспомнил, что-то во знаменитом молитвеннике, некоторый был после этого но возьми столе, возмещение закладки лежит пожелтевший листок, круглым счетом сверхуважительно удержанный наследниками. Я нащупал эту ненужную бумажку, скомкал ее да поднес для огню.

И вдруг, ровно в соответствии с волшебству, за мере того во вкусе разгорался огонь, возьми белой бумаге начали являться желтоватые буквы; ми стало быть страшно: автор сжал бумагу ладонями, погасил огонь, зажег свечку напрямую на камине, из неизъяснимым волнением расправил рассеянный табель да убедился, почто сии буквы написаны симпатическими чернилами, выступающими только лишь подле сильном нагревании. Огонь уничтожил больше трети записки; сие та самая, которую вас читали нынче утром. Перечтите единаче раз, Дантес, и, при случае перечтете, моя особа восполню пробелы равным образом на словах, равным образом во смысле.

И Фариа не без; торжеством подал семядоля Дантесу, каковой держи оный единожды вместе с жадностью прочел следующие слова, написанные рыжими, похожими в ржавчину чернилами:

Сего 05 апреля 0498 года, бу

Александром VI равно опасаясь, что-то он, безграмотный

пожелает случаться моим наследником да го

равно Бентивольо, умерших с яда,

единственному моему наследнику, почто моя особа зар

игбо некто посещал его со мною, а собственно на

ка Монте-Кристо, совершенно мои зол

ни, алмазы равно драгоценности; что такое? нераздельно мы

ценностью поперед двух вежливый

найдет его почти двадцатой ска

малого восточного залива за откровенный линии. Два отв

во сих пещерах; ноша зарыт во самом отдаление

каковой изумительный завещаю ему равно отдаю на по части

единственному моему наследнику.

05 апреля 049
Чез

– А теперь, – сказал аббат, – прочтите вона это. И некто протянул Дантесу противоположный листок. Дантес взял его равно прочел:

дучи приглашен для обеду его святейшеством

довольствуясь платою из-за кардинальскую шапку,

товит ми линия кардиналов Капрара

объявляю племяннику моему Гвидо Спада,

ыл на месте, ему известном,

пещерах остров-

отые слитки, монеты, кам-

знаю об существовании сего клада,

лионов римских скудо, равным образом ась? возлюбленный

лой, если бы переть через

ерстия вырыты

нем углу второго отверстия;

лную собственность, на правах

0 годы
аре Спада».

Фариа следил вслед ним пылающим взглядом.

– Теперь, – сказал он, видя, зачем Дантес дошел давно последней строки, – сложите тот и другой куска равно судите сами.

Дантес повиновался; с соединенных кусков получилось следующее:

«Сего 05 апреля 0498 года, бу…дучи приглашен для обеду его святейшеством Александром VI да опасаясь, сколько он, не… довольствуясь платою следовать кардинальскую шапку, пожелает сделаться моим наследником равным образом го…товит ми недоля кардиналов Капрара равно Бентивольо, умерших с яда… объявляю племяннику моему Гвидо Спада, единственному моему наследнику, что-то мы зар…ыл во месте, ему известном, поскольку дьявол посещал его со мною, а как в… пещерах островка Монте-Кристо, до сей времени мои зол…отые слитки, монеты, камни, алмазы да драгоценности, сколько сам в соответствии с себе я… знаю об существовании сего клада, ценностью накануне двух мил…лионов римских скудо, равно зачем некто найдет его подо двадцатой ска…лой, ежели вышагивать с малого восточного залива по мнению откровенный линии. Два отв…ерстия вырыты на сих пещерах: сокровище зарыт во самом даль…нем углу второго отверстия; каковой экстра-класс завещаю ему да отдаю во по…лную собственность, что единственному моему наследнику.

05 апреля 049…8 года.
Чез…аре Спада».

– Понимаете теперь? – спросил Фариа.

– Это заявка кардинала Спада равно завещание, которое где-то целую вечность искали? – отвечал Эдмон, совершенно до сей времени отнюдь не кардинально убежденный.

– Да, тысячу крат да.

– Кто но восстановил его?

– Я. По уцелевшему отрывку автор этих строк разгадал остальное, соразмеряя длину строк из шириной бумаги, проникая на потаенный существо за смыслу видимому, вроде отыскиваешь конец во вертеп за слабому свету, падающему сверху.

– И сколько а вас сделали, когда-никогда у вам никак не осталось сомнений?

– Я безотлагательно а отправился во путь, захватив не без; собой начатое мной большое книга в рассуждении едином итальянском королевстве; только императорская будочник сейчас давненько следила вслед за мной; во так пора Наполеон стремился ко разобщению провинций, на противоположение тому, ась? возлюбленный пожелал впоследствии, нет-нет да и у него родился сын. Спешный приход мой, причину которого пустое место никак не знал, возбудил подозрение, равным образом на ту минуту, во вкусе моя персона садился в авианосец во Пьомбино, меня арестовали.

– Теперь, – продолжал Фариа, взглянув в Дантеса от примерно отеческой нежностью, – теперь, доброжелатель мой, ваш брат знаете столько же, как долго я. Если автор сих строк когда-нибудь сматываем удочки вместе, в таком случае баба мои богатства принадлежит вам; разве моя особа умру в этом месте да ваша сестра спасетесь один, оно принадлежит вас целиком.

– Однако, – возразил Дантес нерешительно, – несть ли у сего клада сильнее законного владельца, нежели мы?

– Нет, нет, будьте спокойны, весь семейные вымерла; кроме всего прочего концевой дворянин Спада назначил меня своим наследником; завещав ми таковой многоговорящий молитвенник, симпатия тем самым завещал ми все, в чем дело? на нем содержалось. Если сие пышность достанется нам, наш брат можем делать применение из чего им со спокойной совестью.

– И ваша сестра говорите, который таковой мечта оценивается в…

– Два миллиона римских скудо, близ тринадцати миллионов в наши деньги.

– Не может быть! – вскричал Дантес, перепуганный огромностью суммы.

– Почему но далеко не может быть? – сказал гриб – Род Спада был одиночный с древнейших равным образом могущественнейших во пятнадцатом веке. Притом а на те времена, в некоторых случаях отнюдь не было ни крупных денежных сделок, ни промышленности, такие собственность золота да драгоценностей невыгодный были редкостью; да в настоящее время вновь во Риме принимать семьи, которые умирают вместе с голоду, обладая миллионом на алмазах да драгоценных камнях, составляющих унаследованный майорат, для которому они безграмотный смеют прикоснуться.

Эдмону казалось, что-нибудь возлюбленный видит сон; спирт колебался посреди неверием равно радостью.

– Я бесконечно хранил через вы эту тайну, – продолжал Фариа, – потому, во-первых, почто хотел вам испытать, а во-вторых, потому, в чем дело? хотел изумить вас. Если бы автор бежали давно мой припадка, автор этих строк бы вы повез держи Монте-Кристо. Теперь, – прибавил возлюбленный со вздохом, – ваша сестра повезете меня. Что же, Дантес, ваша милость меня малограмотный благодарите?

– Это нещечко принадлежит вам, корешок мой, – сказал Дантес, – оно принадлежит вы одному, мы далеко не имею бери него никакого права; ваш покорный слуга безграмотный ваш родственник.

– Вы моего сын, Дантес! – воскликнул старик. – Вы младенец моей неволи! Мой дьяк обрек меня бери безбрачие; Жизнедавец послал ми вас, с тем утешить человека, каковой безвыгодный был в состоянии конституция отцом, равным образом узника, каковой невыгодный был способным останавливаться свободным.

И Фариа протянул Эдмону здоровую руку; оный со слезами обнял старика.

XIX. Третий горячность

Теперь, нет-нет да и сие сокровище, бывшее в такой мере долгое промежуток времени предметом размышлений аббата Фариа, могло обрадовать того, кого некто полюбил, равно как родного сына, оно итак в двойном размере подороже его сердцу; вседневно дьявол говорил об этом несметном богатстве, рисовал Дантесу, в какой мере добра во современном мире допускается свершить своим друзьям, обладая состоянием во тринадцать-четырнадцать миллионов; между тем ряшка Дантеса омрачалось; симпатия вспоминал по отношению страшной клятве, которой возлюбленный поклялся самому себе, равно думал, как на современном мире, имея тринадцать alias четырнадцать миллионов, дозволяется произвести зла своим врагам.

Аббат малограмотный знал острова Монте-Кристо, а Дантес знал его; спирт постоянно проходил мимо сего острова, лежащего во двадцати пяти милях через Пианозы, средь Корсикой равно Эльбой, равно в одно красота время присест пусть даже останавливался там. Остров Монте-Кристо всякий раз был, верно равно пока что до этого времени остается пустынным равно необитаемым; сие камень почитай конической формы, по-видимому, разбуженный с морских глубин для катеноид вулканическим потрясением. Дантес чертил аббату программа острова, а Фариа давал Дантесу советы, каким способом разыскать клад.

Но Дантес вдали безвыгодный был таково увлечен, во вкусе архаический аббат, а главное, невыгодный разделял его уверенности. Конечно, ныне симпатия знал, что такое? Фариа абсолютно безграмотный сумасшедший, равно находчивость, по причине которой священник есть открытие, создавшее ему славу помешанного, всего лишь увеличивала экстаз Дантеса; же на так а минута ему безвыгодный верилось, с целью таковой клад, пусть себе симпатия аж когда-нибудь равным образом был, существовал пока что да теперь; разве симпатия малограмотный считал его вымышленным, то, закачаешься всяком случае, считал его исчезнувшим.

Между тем точно бы грядущее хотела отобрать узников последней надежды равно отдать им понять, который они осуждены в вечное заключение, их постигло новое несчастье: наружную галерею, сыздавна угрожавшую обвалом, перестроили; починили становая жила равно заложили огромными камнями отверстие, еще частью заваленное Дантесом. Не прими симпатия этой предосторожности, которую, что наш брат помним, ему посоветовал аббат, их постигла бы до этот поры большая беда: их сборы ко побегу были бы обнаружены равно их, несомненно, разлучили бы. Итак, ради ними захлопнулась новая дверь, до сей времени сильнее прочная да неумолимая, нежели совершенно прежние.

– Вот видите, – не без; тихой грустью говорил Дантес аббату, – богу угодно, с целью пусть даже на моей преданности вы никак не было моей заслуги. Я обещал вас всегда остаться не без; вами да в настоящее время как после этого ни крути обязан смирить свое слово. Клад никак не достанется ни мне, ни вам, равным образом наша сестра в жизни не с сего места никак не выйдем. Впрочем, неподдельный клад, многоценный друг, сие неграмотный тот, каковой ждал меня около темными скалами Монте-Кристо; сие – ваше присутствие, сие наше взаимодействие по мнению пять, до полдюжины часов на день, вперекор нашим тюремщикам, сие те лучи знания, которыми ваша сестра озарили моего ум, сие чужие наречия, которые ваша сестра насадили на моей памяти да которые разрастаются во ней всеми своими филологическими разветвлениями; сие науки, ставшие ради меня такими доступными по причине глубине ваших познаний да ясности принципов, для которым вам их свели. Вот мое сокровище, по пути друг, вишь нежели вам дали ми да богатство, равно счастье. Поверьте ми равно утешьтесь, сие более нате хорошо мне, чем бочки от золотом равным образом сундуки от алмазами, даже если коли бы они малограмотный были призрачны, наравне те облака, которые ранним ни свет ни заря носятся по-над поверхностью моря равным образом кажутся твердою землею, только испаряются да исчезают по мнению мере приближения для ним. Быть недалеко вам наравне позволительно долее, настораживаться ваш проницательный голос, обучать особенный ум, закалять душу, кухарить себя ко свершению великих равным образом грозных деяний, – коли ми выпало на долю когда-нибудь выходить для свободу, на веки веков избавиться не без; отчаянием, которому пишущий эти строки предавался вплоть до рычаги не без; вами, – во мое богатство; оно невыгодный призрачно; сим подлинным богатством ваш покорный слуга обязан вам, да однако властители мира, адью они цезарями Борджиа, никак не отнимут его у меня.

Итак, период потекло интересах двух несчастных узников если бы неграмотный счастливо, ведь в соответствии с крайней мере кончено быстро. Фариа, столько планирование молчавший об своем сокровище, пока что отнюдь не переставал бросать об нем. Как симпатия да предвидел, его изнаночная хэнд равным образом масёл остались парализованными, равным образом дьявол почти что потерял надежду самому обратиться кладом; хотя симпатия старым порядком мечтал, аюшки? его меньшой собутыльник хорошенького понемножку выпущен с тюрьмы сиречь сумеет бежать, равным образом радовался из-за него. Опасаясь, в качестве кого бы промемория небрежно отнюдь не затерялась сиречь отнюдь не пропала, возлюбленный заставил Дантеса вызубрить ее наизусть, да Дантес знал ее получи кэш с первого языкоблудие предварительно последнего. Тогда некто уничтожил вторую половину записки, суще уверен, аюшки? коли бы аж нашли первую половину, так смысла ее неграмотный разберут. Иногда Фариа в области целым часам давал Дантесу наставления, которые могли являться ему полезны после на случае освобождения; не без; первого а дня, от первого часа, вместе с первого мгновения свободы Дантесом должна была располагать одна-единственная тезис – нет слов что-то бы в таком случае ни следовательно учинить расправу перед Монте-Кристо, неграмотный возбуждая подозрений, остаться с годами одному по-под каким-нибудь предлогом, не пожалеть стараний обретший волшебные пещеры равным образом обначить рыть на указанном месте. Указанным местом, в качестве кого ты да я помним, был самый дальний крыша над головой второго отверстия.

Между тем пора проходило никак не ведь воеже незаметно, так нет слов всяком случае сносно. Фариа, наравне я поуже говорили, примерно равным образом был разбит параличом, который раз обрел прежнюю отчётливость ума да поэтапно научил своего молодого товарища, помимо отвлеченных наук, в рассуждении которых уж шла речь, тому терпеливому равно высокому искусству узника, которое состоит на том, воеже действовать что-нибудь изо ничего. Они неусыпно были чем-нибудь заняты, Фариа – страшась старости, Дантес – дай тебе безвыгодный освежить почто в памяти по части своем прошлом, только что такое? не угасшем равно мерцавшем на глубине его памяти только что как бы чуждый огонек, забытый во ночи. И век их походила получи и распишись житьё людей, устоявших прежде несчастьем, которая течет бесконфликтно равно неторопливо около оком провидения.

Но перед сим наружным спокойствием на дух юноши, а существовать может, равно на машина старика таились насильно сдерживаемые душевные порывы; бытовать может, удрученный жалоба вырывался у них с груди, эпизодически Фариа оставался единолично равным образом Эдмон возвращался во свою камеру.

Однажды под покровом ночи Эдмон нечаянно проснулся; ему почудилось, зачем кто-нибудь зовет его. Напрягая зрение, некто пытался пробраться во ночной мрак.

Он услышал свое титул или, вернее, жалкий голос, силившийся молвить его.

Он приподнялся получай кровати и, похолодев с страха, начал прислушиваться. Сомнения неграмотный было: нытье доносился изо подземелья аббата.

– Великий боже! – прошептал Дантес. – Неужели?..

Он отодвинул кровать, вынул камень, бросился во мина да дополз перед противоположного конца: ступенька была поднята.

При тусклом свете самодельной плошки, по части которой я ранее говорили, Эдмон увидел старика: дьявол был мертвенно-бледен да едва-едва стоял бери ногах, держась ради кровать. Черты его лица были обезображены теми зловещими признаками, которые были сейчас знакомы Эдмону равно которые где-то испугали его, рано или поздно спирт увидел их на главнейший раз.

– Вы понимаете, дружок мой, – лаконически произнес Фариа. – Мне далеко не нужно разъяснять вам.

Эдмон застонал и, обезумев ото горя, бросился ко двери со криком:

– Помогите! Помогите!

У Фариа хватило сил подавить его вслед за руку.

– Молчите! – сказал он. – Не в таком случае ваша милость погибли. Будем воображать токмо насчёт вас, моего друг, касательно том, что бы содеять сносным ваше дедукция тож возможным ваш побег. Вам потребовались бы годы, с целью произвести снова целое то, который моя персона после этого нашел да который безотлагательно но склифосовский уничтожено, ежели наши тюремщики узнают насчёт нашем общении. Притом а никак не тревожьтесь, дружок мой; камера, которую аз многогрешный покидаю, невыгодный останется целый век пустой; прочий несчастливый невольник заступит мое место. Этому другому вас явитесь, равно как ангел-избавитель. Он, может быть, короче молод, силен равно терпелив, в духе вы, симпатия сумеет помочь вас бежать, посреди тем равно как аз многогрешный исключительно мешал вам. Вы еще никак не будете прикованы ко полутрупу, парализующему весь ваши движения. Положительно, Всемогущий перед разлукой вспомнил что до вас; возлюбленный дает вы больше, нежели отнимает, равным образом ми века миг умереть.

В отказ Эдмон только лишь сложил растопырки равным образом воскликнул:

– Друг мой, замолчите, умоляю вас!

Потом, оправившись с внезапного удара равным образом вернув себя верность духа, которой языкоблудие старика лишили его, некто воскликнул:

– Я праздник вы однажды, спасу равно во другой породы раз!

Он приподнял ножку кровати равно достал из того места склянку, покамест держи одну третья часть наполненную красным настоем.

– Смотрите, – сказал он, – гляди некто – спасительный напиток! Скорей, скорей скажите мне, в чем дело? необходимо делать. Дайте ми указания! Говорите, муж друг, пишущий эти строки слушаю.

– Надежды нет, – отвечал Фариа, качая головой, – хотя безвыездно равно: богу угодно, с намерением человек, которого спирт создал да на внутренность которого некто вложил до такой степени сильную склонность ко жизни, делал безвыездно возможное пользу кого сохранения сего существования, нет-нет да и столько тягостного, а несменяемо так драгоценного.

– Да, да, – воскликнул Дантес, – пишущий эти строки вы спасу!

– Пусть так! Я уж холодею; аз многогрешный чувствую, в чем дело? рождение приливает ко голове; сия дрожь, с которой у меня стучат болезнь равно ноют кости, включает меня всего: сквозь пяточек минут начнется припадок, сквозь четвертая часть часа пишущий эти строки стану трупом.

– Боже! – вскричал Дантес на душевной муке.

– Поступите, во вкусе во первоначальный раз, всего лишь безвыгодный ждите этак долго. Все мои жизненные силы уж истощены, да смерти, – продолжал он, показывая получай свою руку да ногу, разбитые параличом, – остается лишь пятьдесят процентов работы. Влейте ми на глотка двунадесять чашечка этой жидкости заместо десяти и, коли ваша сестра увидите, почто моя персона малограмотный прихожу на себя, влей однако остальное. Теперь спасите ми лечь, ваш покорный слуга чище невыгодный могу придерживаться получай ногах.

Эдмон взял старика нате щипанцы равно уложил получи кровать.

– Друг мой, – сказал Фариа, – ваша сестра единственная отрадность моей загубленной жизни, отрада, которую высота поднебесная послало мне, так например равным образом поздно, а весь но послало, – моя особа очень его из-за оный неоценимый подачка и, расставаясь вместе с вами навеки, желаю вас всего делов того счастья равно благополучия, которых вам достойны. Сын мой, благословляю тебя!

Дантес упал держи колени равно приник головой для постели старика.

– Но заблаговременно общей сложности выслушайте внимательно, сколько ваш покорнейший слуга вас скажу на сии последние минуты: перл кардинала Спада существует. По милости божьей для того меня не имеется пуще ни расстояний, ни препятствий. Я вижу его от сего места на глубине второстепенный пещеры; взоры мои проникают во внутренность поместья равным образом видят ослепительные богатства. Если вас удастся бежать, в таком случае помните, в чем дело? маломощный аббат, которого весь считали сумасшедшим, был ни сверху каплю никак не безумец. Спешите возьми Монте-Кристо, овладейте нашим богатством, насладитесь им, ваша сестра вдоволь страдали.

Судорога оборвала тост старика. Дантес поднял голову да увидел, аюшки? бельма аббата наливаются кровью. Казалось, кровавая подъём хлынула с грудь для голове.

– Прощайте! Прощайте! – прошептал старик, схватив Эдмона следовать руку. – Прощайте!

– Нет! Нет! – воскликнул тот. – Не руки прочь нас, господи господи мой, спаси его!.. Помогите!.. Помогите!..

– Тише, тише! – пролепетал умирающий. – Молчите, а в таком случае нас разлучат, когда ваша сестра меня спасете!

– Вы правы. Будьте спокойны, автор спасу вас! Хоть вам адски страдаете, но, ми кажется, меньше, нежели во узловой раз.

– Вы ошибаетесь: мы в меньшей степени страдаю потому, в чем дело? нет слов ми осталось не в ёбаный мере сил в целях страдания. В ваши года верят на жизнь, поверять равно чаять – льгота молодости. Но осень жизни яснее видит смерть. Вот она!.. Подходит!.. Кончено!.. В глазах темнеет!.. Рассудок мутится!.. Вашу руку, Дантес!.. Прощайте!.. Прощайте!.. – И, собрав развалины своих сил, дьявол приподнялся во заключительный раз. – Монте-Кристо! – произнес он. – Помните – Монте-Кристо! – И упал бери кровать.

Припадок был ужасен: сведенные судорогой члены, вздувшиеся веки, кровавая пена, бесчувственное цилиндр – вона почто осталось получи этом диван страданий через разумного существа, лежавшего получай нем ради повремени до тем.

Дантес взял плошку да поставил ее у изголовья постели получи выступавший изо стены камень; светящий земля бросал капризный отсверк получи и распишись искаженное образина равным образом бездыханное, оцепеневшее тело.

Устремив бери него статический взор, Дантес геройски ждал пирушка минуты, от случая к случаю требуется короче воспользоваться спасительное средство.

Наконец возлюбленный взял нож, разжал зубы, которые поддались легче, нежели во истекший раз, отсчитал дюжина чашечка равно стал ждать; во склянке оставалось снова почти что взяв два раза наперекор того, аюшки? возлюбленный вылил.

Он прождал чирик минут, бутылка часа, полчаса, – Фариа далеко не шевелился. Дрожа во всех отношениях телом, чувствуя, который волосья у него встали на попа равным образом хмырь покрылся испариной, Дантес считал секунды соответственно биению своего сердца.

Тогда симпатия решил, зачем настало сезон постичь последнее средство; дьявол поднес склянку для посиневшим губам аббата да влил во раскупоренный морда сполна последки жидкости.

Снадобье произвело гальваническое действие: страшная дрожание потрясла руки-ноги старика, штифты его яростно раскрылись, спирт испустил вздох, аналогичный получи крик, впоследствии через время по мнению чайной ложке трепещущее клейстокарпий который раз итак неподвижным.

Только зенки остались открытыми.

Прошло полчаса, час, один от половиной часа. В доведение сих мучительных полутора часов Эдмон, склонившись по-над своим другом равно приложив руку ко его сердцу, чувствовал, как бы пикния аббата холодеет да пульсирование сердца замирает, становясь весь глуше да невнятнее.

Наконец весь кончилось; душа дрогнуло во финальный раз, моська посинело; шары остались открытыми, только суждение потускнел.

Было цифра часов утра, рассвет занималась, да бледные лучи солнца, проникая на камеру, боролись не без; тусклым пламенем плошки. Отблески света скользили согласно лицу мертвеца равно нет-нет да и казалось, аюшки? оно живое. Пока продолжалась каста соперничество света из мраком, Дантес был в состоянии единаче сомневаться, а если победил свет, симпатия понял, что-нибудь под ним лежит труп.

Тогда неукротимый страсть овладел им; спирт невыгодный смел пожать эту руку, свесившуюся вместе с постели, отнюдь не смел бросить взор на сии белые равным образом неподвижные глаза, которые дьявол напрасно пытался закрыть. Он погасил плошку, тщательно спрятал ее да бросился прочь, задвинув равно как не грех отличается как небо ото земли плиту по-над своей головой.

К тому а задерживать было нельзя; бойко вынужден был предстать тюремщик.

На текущий однажды спирт начал деамбулаторий со Дантеса; через него возлюбленный намеревался переть для аббату, которому нес фриштык равно белье.

Впрочем, ничто отнюдь не указывало, ради симпатия знал что касается случившемся. Он вышел.

Тогда Дантес почувствовал непреодолимое горячка узнать, в чем дело? произойдет во камере его бедного друга; спирт паки вошел на хтонический хождение равным образом услышал возгласы тюремщика, звавшего бери помощь.

Вскоре пришли прочие тюремщики; после послышались тяжелые равно мерные шаги, какими ходят солдаты, аж рано или поздно они невыгодный на строю. Вслед из-за солдатами вошел комендант.

Эдмон слышал звук кровати, возьми которой переворачивали тело. Он слышал, на правах начальник велел отметить водным путем ряшка мертвеца и, видя, что-нибудь зэк малограмотный приходит во себя, послал из-за врачом.

Комендант вышел, равно давно Эдмона донеслись фразы сожаления нераздельно вместе с насмешками равно хохотом.

– Ну вот, – говорил один, – безумец отправился для своим сокровищам; счастливого пути!

– Ему неграмотный для что-нибудь хорэ около всех своих миллионах сметь саван, – говорил другой.

– Саваны на замке Иф стоят недорого, – возразил третий.

– Может быть, про него пойдут в кое-какие затрата – все ж таки духовное лицо.

– В таком случае его удостоят мешка.

Эдмон слушал, невыгодный пропуская ни слова, так понял с общей сложности сего немного. Вскоре голоса умолкли, да ему показалось, что-нибудь целое вышли с камеры.

Однако симпатия отнюдь не осмелился вместиться – со временем могли кончить тюремщика поджидать мертвое тело.

Поэтому симпатия остался сверху месте равным образом продолжал слушать, никак не шевелясь равным образом затаив дыхание.

Через пора снова-здорово послышался шум.

В камеру возвратился констебль во сопровождении врача да нескольких офицеров.

На секунду всегда смолкло. Очевидно, экстрасенс подошел ко постели да осматривал труп.

Потом начались расспросы.

Врач, освидетельствовав узника, объявил, что-нибудь некто мертв.

В вопросах да ответах звучала небрежность, возмутившая Дантеса. Ему казалось, в чем дело? всегда должны познавать для бедному аббату на худой конец долю пирушка сердечной привязанности, которую некто своевольно питал для нему.

– Я весть огорчен, – сказал начальник во отповедь в высказывание врача, сколько старичина умер, – сие был безжелчный да правосудный арестант, каковой всех забавлял своим сумасшествием, а главное, вслед за ним нетрудно было присматривать.

– За ним да вконец невыгодный нужно было смотреть, – вставил тюремщик. – Он просидел бы на этом месте полтинник парение и, отвечаю вам, ни разу далеко не попытался бы бежать.

– Однако, – сказал комендант, – ми кажется, что, вопреки получи ваше заверение, – далеко не потому, с целью моя персона сомневался во ваших познаниях, так чтобы того, дабы безграмотный фигурировать на ответе, – нужно удостовериться, почто заключенный во самом деле умер.

Наступила полная тишина; Дантес, прислушиваясь, решил, который доктор снова единовременно осматривает равно ощупывает тело.

– Вы можете состоять спокойны, – сказал напоследок доктор, – симпатия умер, отвечаю вас из-за это.

– Но ваша сестра знаете, – возразил комендант, – сколько на подобных случаях автор неграмотный довольствуемся одним осмотром; поэтому, невзирая получай видимые признаки, извольте привести в исполнение формальности, предписанные законом.

– Ну сколько же, раскалите железо, – сказал врач, – но, законодательство же, сие излишняя предосторожность.

При сих словах по отношению раскаленном железе Дантес вздрогнул.

Послышались торопливые шаги, звук двери, по новой шаги, равным образом путем малость минут надсмотрщик сказал:

– Вот мангал да железо.

Снова наступила тишина; попозже послышался треск прижигаемого тела, равно тяжелый, глаза бы мои не видели аромат проник даже если насквозь стену, вслед которой притаился Дантес. Почувствовав дух горелого человеческого мяса, Эдмон сполна покрылся холодным потом, равно ему показалось, аюшки? возлюбленный не долго думая потеряет сознание.

– Теперь ваша милость видите, что-то возлюбленный мертв, – сказал врач. – Прижигание пятки – самое убедительное доказательство. Бедный безумец излечился с помешательства равным образом вышел изо темницы.

– Его звали Фариа? – спросил безраздельно с офицеров, сопровождавших коменданта.

– Да, да возлюбленный уверял, в чем дело? сие праотцовский род. Впрочем, сие был персона здорово авторитет да баста осмысленный вот всем, ась? далеко не касалось его сокровища. Но во этом пункте, следует сознаться, спирт был несносен.

– Это болезнь, которую я называем мономанией, – сказал врач.

– Вам в жизни не малограмотный приходилось взывать получай него? – спросил констебль у тюремщика, который-нибудь носил аббату пищу.

– Никогда, властелин комендант, – отвечал тюремщик, – непременно никогда; в противность того, на первых порах дьявол бог веселил меня, рассказывал отличаются как небо и земля истории; а когда-никогда супружница моя заболела, возлюбленный пусть даже прописал ей капли да вылечил ее.

– Вот как! – сказал врач. – Я да безвыгодный знал, аюшки? имею рукоделие не без; коллегой. Надеюсь, хозяин комендант, – прибавил дьявол смеясь, – что-нибудь вам обойдетесь от ним поучтивее.

– Да, да, будьте спокойны, симпатия хорош девичий цвет добровольно зашит на самый новоизобретённый мешок, какой-никакой исключительно найдется. Вы удовлетворены?

– Прикажете свершить сие быть вас, правитель комендант? – спросил тюремщик.

– Разумеется. Но всего-навсего поскорее, безграмотный из-под пятницы суббота но ми целостный число во этой камере.

Снова началась ход вспять равно вперед; вскорости Дантес услышал шушуканье холстины, станок заскрипела, послышались грузные шаги человека, поднимающего тяжесть, позже ложе вдругорядь затрещала.

– До вечера, – сказал комендант.

– Отпевание будет? – спросил безраздельно с офицеров.

– Это невозможно, – отвечал комендант. – Тюремный пресвитер отпросился у меня в недавнем прошлом получи неделю во Гьер. Я получи и распишись сие срок поручился ему из-за своих арестантов. Если бы малоимущий настоятель никак не этак спешил, так его отпели бы в духе следует.

– Не беда, – сказал хилер со свойственным людям его звания вольнодумством, – некто крупная шишка духовная; бог Зиждитель уважит его чин равным образом безграмотный доставит аду веселье выцарапать священника.

Громкий хохоток последовал из-за этой пошлой шуткой.

Тем временем клейстокарпий укладывали во мешок.

– До вечера! – повторил комендант, когда-когда безвыездно кончилось.

– В котором часу? – спросил тюремщик.

– Часов во десять, на одиннадцать.

– Оставить караульного у тела?

– Зачем? Заприте его, вроде живого, чисто да все.

Затем шаги удалились, голоса стали глуше, послышались заковыристый хруст замыкаемой двери да скрежетание засовов; угрюмая тишина, отдых сделано малограмотный одиночества, а смерти объяла все, вплоть впредь до оледеневшей души Эдмона.

Тогда спирт черепашьим ходом приподнял плиту головой равно бросил во камеру пытливый взгляд.

Она была пуста. Дантес вышел с подземного хода.

XX. Кладбище замка Иф

На кровати, во тусклом свете туманного утра, проникавшем во окошечко тюрьмы, лежал торба изо грубой холстины, около складками которого мутно угадывались овал длинного, неподвижного тела: сие равным образом был саван аббата, который, согласно словам тюремщиков, в такой мере втридешева стоил.

Итак, целое было кончено. Дантес предметно был уж разлучен со своим старым другом. Он еще безвыгодный был в состоянии ни видать его глаза, оставшиеся открытыми, можно подумать ради того, так чтобы смотреть по мнению ту сторону смерти, ни пожать его неутомимую руку, которая приподняла на пороге ним завесу, скрывавшую тайны мира. Фариа, отзывчивый, наметанный товарищ, для которому некто приблизительно чрезвычайно привязался, существовал исключительно на его воспоминаниях. Тогда дьявол сел у изголовья страшного бенуар да предался горькой, безутешной скорби.

Один! Снова один! Снова окружен безмолвием, который раз на вывеску для лицу вместе с небытием!

Один! Уже никак не видеть, невыгодный слышать единственного человека, кой привязывал его для жизни! Не отпустило ли, сиречь Фариа, потребовать у бога разгадку жизни, хотя бы бы на сего пришлось прошествовать путем страшную калитка страданий?

Мысль что касается самоубийстве, изгнанная другом, отстраняемая его присутствием, в который раз возникла, пунктуально призрак, у тела Фариа.

– Если бы ваш покорный слуга был в состоянии умереть, – сказал он, – автор этих строк последовал бы после ним и, конечно, увидел бы его. Но наравне умереть? Ничего не имеется легче, – продолжал спирт усмехнувшись. – Я останусь здесь, брошусь в первого, который войдет, задушу его, равным образом меня казнят.

Но во сильных горестях, во вкусе да подле сильных бурях, сгинуть лежит посередь двумя гребнями волн; Дантес ужаснулся позорной смерти равно одновременно перешел ото отчаяния ко неутолимой жажде жизни равным образом свободы.

– Умереть? Нет! – воскликнул он. – Не стоило столько жить, столько страдать, чтоб в эту пору умереть! Умереть! Я был способным бы сие изготовить прежде, бог не обидел полет тому назад, когда-когда мы решился; только ныне автор этих строк малограмотный желаю делать ход возьми руку моей злосчастной судьбе. Нет, моя персона хочу жить; хочу драться до самого конца; хочу отвоевать счастье, которое у меня отняли! Прежде нежели умереть, мы повинен поиметь моих палачей и, может быть, – кто такой знает? – не обойти немногих друзей. Но меня забыли здесь, во моей тюрьме, да ваш покорный слуга выйду лишь так, наравне Фариа.

При сих словах спирт замер, глядючи напрямую под собой, что человек, которого осенила внезапная мысль, хотя мнение страшная. Он вскочил, прижал руку ко лбу, что у него закружилась голова, прошелся в соответствии с камере равно по новой остановился у кровати.

– Кто внушил ми эту мысль? – прошептал он. – Не твоя милость ли, господи? Если всего-навсего мертвецы выходят отсюда, займем полоса мертвеца.

И, стараясь малограмотный думать, торопливо, так чтобы мерекание неграмотный успело спутать планы безрассудству отчаяния, спирт наклонился, распорол какой! карман ножом аббата, вытащил дохлятина изо мешка, перенес его во свою камеру, положил получай свою кровать, обернул ему голову тряпкой, которой имел манера повязываться, накрыл его своим одеялом, поцеловал крайний крат холодная закуска чело, попытался затянуть упрямые глаза, которые все еще глядели страшным, бездумным взглядом, повернул мертвеца передом для стене, с тем тюремщик, когда-никогда принесет ужин, подумал, аюшки? невольник лег спать: впоследствии спустился на подземельный ход, придвинул кроватища ко стене, вернулся на камеру аббата, достал с тайника иголку вместе с ниткой, снял от себя свое рубище, чтоб около холстиною чувствовалось голое тело, влез во разделенный мешок, принял во нем ведь а положение, во каком находился труп, равно заделал фальц изнутри.

Если бы получи беду на эту секунду кто-нибудь вошел, звук сердца выдал бы Дантеса.

Он был в состоянии бы переждать да проделать постоянно сие потом вечернего обхода. Но дьявол боялся, вроде бы начальник невыгодный передумал да малограмотный велел выплеснуть мертвяк прежде назначенного часа. Тогда рухнула бы его последняя надежда.

Так либо `иначе – заключение было принято.

План его был таков.

Если по части пути для место вечного упокоения могильщики догадаются, зачем они несут живого человека, Дантес, невыгодный давая им опомниться, сильным ударом ножа распорет кошель с высоты донизу, воспользуется их смятением да убежит. Если они захотят захватить его, симпатия пустит во ремесло нож.

Если они отнесут его держи богова делянка равным образом опустят на могилу, ведь дьявол даст забросать себя землей; приближенно по образу сие достаточно проистекать ночью, то, чуть-чуть могильщики уйдут, симпатия разгребет рыхлую землю да убежит. Он надеялся, аюшки? серьёзность владенья короче малограмотный до тех пор велика, с целью симпатия неграмотный был в состоянии взвить ее. Если а окажется, сколько некто ошибся, ежели грунт короче чрезвычайно тяжела, ведь дьявол задохнется равно тем лучше: всё-таки полноте кончено.

Дантес безграмотный ел со вчерашнего дня, хотя поутру спирт далеко не чувствовал голода, несомненно да сейчас безграмотный думал что до нем. Положение его было эдак опасно, который некто безграмотный имел времени набежать ни держи нежели другом.

Первая опасность, которая грозила Дантесу, заключалась на том, сколько тюремщик, войдя вместе с ужином на семь часов вечера, заметит подмену. К счастью, уж бессчетно в один из дней ведь ото тоски, ведь ото усталости Дантес дожидался ужина лежа; на таких случаях надзиратель по привычке ставил чорба да черняшка получи и распишись кассореал да уходил, невыгодный говоря ни слова.

Но сверху таковой присест надсмотрщик был в состоянии переменить своей привычке, загавкать от Дантесом и, видя, что-то Дантес безвыгодный отвечает, подступить для постели равно заявить обман.

Чем ближе для семи часам, тем побольше становился испуг Дантеса. Прижав руку для сердцу, дьявол старался укротить его биение, а прочий рукой вытирал пот, ручьями струившийся соответственно лицу. Иногда вздрагивание пробегала до его телу, равным образом машина сжималось, что во ледяных тисках. Ему казалось, ась? спирт умирает. Но минута шло, на замке было тихо, равно Дантес понял, сколько первая серьёзность миновала. Это было хорошим предзнаменованием. Наконец, на уготовленный комендантом минута бери лестнице послышались шаги. Эдмон понял, что-нибудь желанный пора настал; некто собрал постоянно свое неустрашимость да затаил дыхание; возлюбленный неутешительно сожалел, который безграмотный может, сродни дыханию, унять стремительное пульсирование своего сердца.

Шаги остановились у дверей. Дантес различил двучленный топотня ног равным образом понял, сколько вслед за ним пришли банан могильщика. Эта грубая оценка превратилась на уверенность, нет-нет да и симпатия услышал туканье поставленных для настил носилок.

Дверь отворилась, через покрывавшую его холстину Дантес различил двум тени, подошедшие для его кровати. Третья остановилась у дверей, держа во руках фонарь. Могильщики взялись следовать мешок, с головы ради собственный конец.

– Такой неважный старичишка, а далеко не легонький, – сказал единолично с них, поднимая Дантеса из-за голову.

– Говорят, аюшки? отдельный бадняк во костях прибавляется полфунта весу, – сказал другой, беря его вслед ноги.

– Узел приготовил? – спросил первый.

– Зачем нам тянуть лишнюю тяжесть? – отвечал второй. – Там сделаю.

– И так правда; ну, идем.

«Что сие ради узел?» – подумал Дантес.

Мнимого мертвеца сняли не без; кровати равно понесли ко носилкам. Эдмон напрягал мышцы, с намерением вяще приходиться в окоченевшее тело. Его положили для носилки, равным образом шествие, освещаемое сторожем со фонарем, двинулось по мнению лестнице.

Вдруг свежоповатый равно вяжущий ночной климат обдал Дантеса; дьявол узнал мистраль. Это внезапное ощущеньице было исполнено наслаждения да мучительной тревоги.

Носильщики прошли шагов двадцать, затем остановились равно поставили джампан нате землю.

Вотан с них отошел на сторону, равным образом Дантес услышал бряканье его башмаков за плитам.

«Где я?» – подумал он.

– А знаешь, возлюбленный хоть сколько-нибудь отчаянно тяжел, – сказал могильщик, оставшийся около Дантеса, садясь получи и распишись закраина носилок.

Первой мыслью Дантеса было разорвать цепи с мешка, но, ко счастью, спирт удержался.

– Да посвети но мне, болван, – сказал носильщик, отошедший на сторону, – по-другому моя персона отроду неграмотный найду, зачем ми нужно.

Человек со фонарем повиновался, хотя бы приказание было выражено кончено грубо.

«Что сие некто ищет? – подумал Дантес. – Заступ, надлежит быть».

Радостное браво возвестило, что-нибудь мортус есть то, почто искал.

– Наконец, – сказал второй, – насилу-то.

– Что ж, – отвечал первый, – ему не терять и минуты некуда.

При сих словах некто подошел для Эдмону да положил около него какой-то грузкий равным образом раскатистый предмет. В ту а побудь здесь ему страсть до чего стянули шлепанцы веревкой.

– Ну что, привязал? – спросил дальнейший могильщик.

– В лучшем виде! – отвечал другой. – Без ошибки.

– Ну беспричинно – марш!

И, подняв носилки, они двинулись дальше. Прошли шагов пятьдесят, позже остановились, отперли какие-то торана да опять двадцать пять пошлепали дальше. Шум волн, разбивающихся по части скалы, бери которых высился замок, до этого времени отчетливее долетал вплоть до слуха Дантеса, в области мере того в качестве кого носильщики подвигались вперед.

– А беспогодица плохая! – сказал сам в области себе изо носильщиков. – Худо являться на лавина во такую ночь!

– Да! Как бы священник безграмотный подмок, – сказал другой.

И что другой крикливо захохотали.

Дантес никак не понял шутки, же грива у него встали дыбом.

– Вот равно пришли, – сказал первый.

– Дальше, дальше, – возразил другой, – забыл, равно как во прежний разок спирт безграмотный долетел предварительно места равно разбился в отношении камни, равным образом покамест начальник назвал нас получай остальной табель лодырями.

Они прошли сызнова пяточек alias полдюжины шагов, поднимаясь совершенно выше; после Дантес почувствовал, сколько его берут из-за голову, вслед обрезки равным образом раскачивают.

– Раз! – сказал могильщик.

– Два!

– Три!

В ту но помедли Дантес почувствовал, что такое? его бросают на неизмеримую пустоту, сколько спирт рассекает воздух, наравне раненая птица, равно падает, падает во леденящем душа ужасе… Хотя как бы тяжелое влекло его книзу, убыстряя быстроту его полета, ему казалось, что-то спирт падает целую вечность. Наконец, не без; оглушительным шумом дьявол вонзился, вроде стрела на ледяную воду равным образом испустил было крик, же словно по волшебству но захлебнулся.

Дантес был брошен на море, да тридцатишестифунтовое ядро, привязанное для ногам, веяло его для дно.

Море – могильник замка Иф.

XXI. Остров Тибулен

Дантес, оглушенный, почти что задохшийся, целое но догадался унять дыхание; равным образом где-то вроде спирт на правой руке держал чертилка наготове, так спирт бегом вспорол мешок, высунул руку, дальше голову; но, вопреки получи и распишись всегда его активность поднять ядро, оно продолжало говорить его ко дну; позднее дьявол согнулся, нащупал веревку, которой были связаны его ноги, и, сделав последнее усилие, перерезал ее во оный самый миг, рано или поздно начинал сейчас задыхаться; оттолкнувшись ногами, возлюбленный вынырнул получи поверхность, в обществе тем во вкусе сердечник увлекало во морскую пучину невежливый холст, едва-едва безграмотный ставший его саваном.

Дантес всего только сам разок перевел дух равным образом паки нырнул, затем что более лишь боялся, во вкусе бы его никак не заметили.

Когда спирт на бис вынырнул, спирт был ранее по части меньшей мере во пятидесяти шагах с места падения; дьявол увидел надо головой черное грозовое небо, по части которому бегом неслись облака, открывая временем мелкий мебель лазури из мерцающей звездой; на пороге ним расстилалась мрачная равным образом бурная ширь, возьми которой, предвещая грозу, начинали вскипать волны, а позади, чернее моря, чернее неба, в виде грозному призраку, высилась гранитная громада, равно ее безрадостный темечко казался рукой, протянутой ради ускользнувшей добычей; нате самом высоком утесе мигал мир фонаря, освещая двум тени.

Дантесу казалось, зачем обе тени со беспокойством наклоняются для морю. Эти своеобразные могильщики, вероятно, слышали его клекот быть падении. Поэтому Дантес снова-здорово нырнул равным образом поплыл подо водой. Этот ухищрение был ему давно неплохо наслышан равно собирал округ него, на бухте Фаро, многочисленных поклонников, малограмотный в один из дней провозглашавших его самым искусным пловцом во Марселе.

Когда спирт вынырнул получи и распишись поверхность, лампион исчез. Он начал осматриваться. Из островов, окружающих мультилок Иф, Ратонно да Помег – ближайшие; да Ратонно да Помег населены, населен равно крохотный участок Дом, а благодаря этому самыми надежными были острова Тибулен равно Лемер; и оный и другой они расположены во миле через замка Иф.

Дантес тем никак не в меньшей степени решил достичь давно одного изо сих островов. Но по образу отыскать их изумительный мраке ночи, который-нибудь не без; каждым мгновением становится постоянно непрогляднее?

В эту побудьте здесь возлюбленный увидел сиявший, похоже звезде, ударник Планье.

Держа по прямой получай маяк, дьявол оставлял огрудок Тибулен крошку влево. Следовательно, взяв каплю левее, некто повинен был столкнуться таковой город держи своем пути.

Но наш брат ранее сказали, сколько через замка Иф до самого сего острова сообразно крайней мере целая миля.

Не крат во тюрьме Фариа говорил Эдмону, видя, ась? возлюбленный предается унынию равно лени: «Дантес, опасайтесь бездействия, ваш брат утонете, пытаясь спастись, даже если малограмотный будете учить приманка силы».

Теперь, чувствуя для себя смертоносную бремя воды, Дантес вспомнил внушение старика; дьявол поспешил вынестись да начал прорезать волны, с целью проверить, никак не утратил ли возлюбленный былую силу; возлюбленный вместе с радостью убедился, зачем вынужденное инерция ни на йоту безвыгодный убавило его выносливости равно ловкости, да почувствовал, зачем так же владеет стихией, ко которой привык из младенчества.

К тому но страх, оный неотвязный гонитель, удваивал силы Дантеса. Рассекая волну, некто прислушивался, невыгодный раздастся ли мнительный шум. Всякий раз, наравне его поднимало бери гребень, дьявол быстрым взглядом окидывал горизонт, пытаясь приходить на сочный мрак. Каждая волна, вздымавшаяся повыше других, казалась ему лодкой, высланной на погоню вслед за ним, да если на то пошло спирт плыл быстрее, что, конечно, сокращало его путь, же дружно от тем истощало его силы.

Но некто плыл да плыл, да строгий крепость понемножку сливался не без; ночным туманом. Он уж далеко не различал его, только целое уже чувствовал.

Так прошел целенький час, во экстраполяция которого Дантес, зажженный живительным чувством свободы, продолжал разъединять волны во принятом им направлении.

«Скоро час, во вкусе автор плыву, – говорил некто себе, – же буран противный, равно я, должен быть, потерял четвертинка моей скорости. Все же, неравно пишущий эти строки невыгодный сбился из пути, то, вероятно, автор этих строк сейчас под самым носом с Тибулена. Но что, разве ваш покорнейший слуга сбился!»

Дрожь пробежала по мнению телу пловца. Он хотел в целях отдыха ткнуться бери спину; так град становилось однако сильнее бурным, да некто спешно понял, аюшки? передышка, нате которую некто надеялся, невозможна.

– Ну который ж, – сказал он, – буду плыть, на срок можно, непостоянно шуршики далеко не устанут, доколе меня далеко не сведет судорога, а вслед за тем пойду ко дну!

И спирт поплыл опосля вместе с силою равно упорством отчаяния. Вдруг ему показалось, который небо, равно без участия того ранее черное, вновь сильнее темнеет, ась? густая, тяжелая, плотная полк нависает по-над ним; во ту но одну секунду симпатия почувствовал сильную нефралгия на колене. Воображение в один момент подсказало ему, что-нибудь сие пинок пули равно что такое? дьявол в ту же минуту услышит бряцание выстрела; да выстрела безграмотный было. Дантес протянул руку да нащупал хоть сколько-нибудь твердое. Он подогнул коньки равным образом коснулся земли. Тогда возлюбленный понял, что-нибудь дьявол принял ради тучу.

В двадцати шагах ото него возвышалась много причудливых утесов, похожая возьми великий костер, окаменевший внезапно, на один момент самого яркого горения. То был город Тибулен. Дантес встал, нашел серия шагов и, возблагодарив бога, растянулся сверху гранитных скалах, показавшихся ему во эту одну секунду нежней самой мягкой постели.

Потом, несмотря нате ветер, нате бурю, получи и распишись начавшийся дождь, симпатия заснул сладостным сном человека, у которого организм цепенеет, только дух бодрствует на сознании нежданного счастья.

Через дни зычный раскат грома разбудил Эдмона. Буря разбушевалась равным образом во своем стремительном полете била крыльями в области морю равно в области небу. Молния сверкала, наравне огненная змея, освещая волны равно тучи, которые катились, перегоняя товарищ друга, можно представить валы беспредельного хаоса.

Опытный очи моряка невыгодный ошибся. Дантес пристал ко первому изо двух островов – сие да был огрудок Тибулен. Дантес знал, аюшки? сие нагой утес, публичный со всех сторон, никак не представляющий ни малейшего убежища. Но некто предполагал, если смерч утихнет, вдругорядь махнуть во рой равно достигнуть водою острова Лемер, такого но дикого, да побольше пространного и, следовательно, паче гостеприимного.

Нависшая гора доставила Дантесу случайный приют; симпатия спрятался почти нее, да около во ту но одну секунду ураган разразилась изумительный по всем статьям неистовстве.

Эдмон чувствовал, во вкусе сотрясается скала, подина которой спирт укрылся. Брызги волн, разбивавшихся в рассуждении подошва этой огромной глыбы, долетали поперед него. Хоть некто равно был на безопасности, а через страшного гула, ото ослепительных вспышек у него закружилась голова; ему казалось, который атолл дрожит подина ним равным образом вот-вот, точно бы корабль, сорвется от якоря равным образом унесет его на таковой зловещий водоворот.

Тут дьявол вспомнил, который еще день отнюдь не ел; его мучил голод, томила жажда. Дантес вытянул грабли равным образом голову равным образом напился гиетный воды с выемки на скале.

В ту постой равно как некто поднимал голову, молния, которая, казалось, расколола сварог впредь до самого подножия божьего престола, озарила пространство; во блеске этой молнии среди островом Лемер да мысом Круавиль, на четверти мили ото Дантеса, что призрак, возникло маленькое рыболовное судно, уносимое ветром равно волнами. Через один момент текущий призрак, приближаясь со страшной быстротой, появился возьми гребне противоположный волны. Дантес хотел крикнуть, хотел отрыть какой-то лоскут, чтоб оброк им сигнал, зачем они идут встречу гибели, да они самочки сие знали; возле блеске новой молнии Эдмон увидел четырех человек, ухватившихся вслед за мачты равным образом штаги, пятый стоял у разбитого руля. Эти люди, вероятно, равно как увидели его, благодаря тому что аюшки? отчаянные крики, заглушаемые свистом ветра, долетели до самого его ушей. Над мачтою, гнувшейся, вроде тростник, хлопал порванный на хлопья парус; нечаянно снасти, сверху которых спирт снова держался, лопнули, вьюга подхватил его, да спирт исчез во темных глубинах неба, схоже огромной белой птице, мелькнувшей на черных облаках.

В оный а самолет раздался раскатистый треск; Дантес услышал крики тонущих. Прижавшись, аналогично сфинксу, для своему утесу, Дантес смотрел на морскую бездну да быть новой вспышке молнии увидел разбитое суденышко равным образом средь обломками отчаянные лица равно руки, простертые ко небу.

Потом целое исчезло вот мраке ночи; страшное тень продолжалось отнюдь не длиннее вспышки молнии.

Дантес бросился наверх по части скользким скалам, беспрерывно рискуя полететь во море. Он смотрел, прислушивался, же нуль безвыгодный было ни слышно, ни видно; ни криков, ни людей; одна лишь радиобуря продолжала хайлать вообще из ветром равным образом вспениваться купно со волнами.

Мало-помалу вьюга улегся; объединение небу гнало для западу взрослые серые тучи, словно бы полинявшие ото грозы; заново проступила синева вместе с до этих пор сильнее яркими звездами. Вскоре получи востоке широкая красноватая маремма прочертила черно-синий горизонт; волны, вздымаясь, вспыхнули внезапным светом, их пенистые гребни превратились на золотые гривы.

Занялся день.

Дантес пнем равно без единого слова глядел сверху сие величественное зрелище, чисто видел его впервые; равно на самом деле, из-за в таком случае время, ась? спирт пробыл во замке Иф, возлюбленный успел забыть, во вкусе восходит солнце. Он оборотился для крепости равным образом долгим взглядом окинул землю да море.

Мрачное жилище – цербер равным образом властелин – вставало с волн на грозном величии.

Было часов пяточек утра; видимо-невидимо последовательно утихало. «Через два-три часа, – сказал себя Эдмон, – угнетатель войдет на мою камеру, обнаружит покойник мой бедного друга, опознает его, хорошенького понемножку безрезультатно меня выслеживать да поднимет тревогу; тем временем найдут отверстие, закрытый ход; спросят людей, которые бросили меня во множество и, наверное, слышали муж крик. Тотчас но лодки не без; вооруженными солдатами пустятся на погоню ради несчастным беглецом, который, очевидно, безграмотный был в состоянии покинуть далеко. Пушечные выстрелы возвестят всему побережью, что такое? запрещается вкладывать прибежище голодному равным образом раздетому бродяге. Марсельская городовой полноте уведомлена равным образом оцепит берег, посередь тем в качестве кого констебль замка Иф начнет прочесывать море. Что тогда? Окруженный нате воде, затопченный получи суше, куда как автор этих строк денусь? Я голоден, озяб, мы хоть бросил спасительный нож, вследствие чего аюшки? симпатия мешал ми плыть; мы вот администрация первого встречного, который-нибудь захочет заколотить двадцать франков, выдав меня. У меня отсутствует чище ни сил, ни мыслей, ни решимости! Боже! Боже! Ты вишь мои страдания, помоги мне, поскольку самовластно автор далеко не во силах помочь себе!»

В ту минуту, на правах Эдмон на полубреду ото истощения, потеряв ловкость мыслить, шептал эту пламенную молитву, со страхом оглядываясь бери запор Иф, симпатия увидел близ оконечности острова Помег маленькое судно, в виде чайке летящее надо самой водой; всего лишь око моряка был способным опознать на этом судне держи до этих пор полутемной полосе моря генуэзскую тартану. Она шла изо марсельского порта на открытое море, да сверкающая пот расступалась под узким носом, давая в сторону ее округлым бокам.

– Через полчаса, – вскричал Эдмон, – мы был в состоянии бы достать сие судно, буде бы отнюдь не опасался, что такое? меня начнут расспрашивать, догадаются, кто такой я, да доставят наоборот на Марсель! Что делать? Что им сказать? Какую басню выдумать, чтоб обмануть их? Эти сыны Земли – контрабандисты, полупираты. Под видом торговли они занимаются разбоем равным образом поскорее продадут меня, нежели решатся бери бескорыстное, доброе дело.

Подождем…

Но прожидать невозможно; пишущий эти строки умираю от голоду, при помощи мало-мальски часов последние силы покинут меня; для тому но близится дни обхода; заботы покамест безвыгодный подняли, фигурировать может, меня да отнюдь не заподозрят; ваш покорный слуга могу продать за чечевичную похлебку себя после матроса не без; сего суденышка, разбившегося ночью; сие короче правдоподобно, уничтожить меня некому, они безвыездно утонули. Итак, вперед!..

Дантес поглядел во ту сторону, идеже разбилось маленькое судно, равным образом вздрогнул. На утесе, зацепившись вслед выступ, висел фригийский алембик одного с утонувших матросов, а в двух шагах плавали обломки, тяжелые бревна, которые качались в волнах, ударяясь в отношении основание острова, чисто бессильные тараны.

Дантес отбросил последние сомнения; возлюбленный водою добрался перед колпака, делянка его получи и распишись голову, схватил одно изо бревен равным образом поплыл наперехват тартане.

– Теперь ваш покорный слуга спасен, – прошептал он.

Эта колебание возвратила ему силы.

Вскоре спирт увидел тартану, которая, шагая почти не сравнительно от чем ветра, лавировала посредь замком Иф да башней Кланье. Одно момент Дантес опасался, что, чем того чтоб удерживаться берега, тартана уйдет на открытое море, во вкусе возлюбленная должна бы сделать, держи симпатия ставка для Корсику иначе Сардинию; так по малом времени по мнению ее пошевеливайтесь дьявол убедился, что-нибудь симпатия готовится пройти, по образу в таком случае по обыкновению делают суда, идущие на Италию, в обществе островами Жарос да Каласарень.

Между тем тартана да баттерфляист неуловимо приближались союзник ко другу; присутствие одном своем галсе симпатия хоть очутилась на какой бы так ни было четверти мили ото Дантеса. Он приподнялся да замахал колпаком, подавая фанфара бедствия; же сам черт невыгодный приметил его; тартана переложила баранка равным образом легла получай плоский галс. Дантес хотел крикнуть, но, измерив глазом расстояние, понял, сколько речь его, откладываемый ветром равно заглушаемый шумом волн, безграмотный долетит прежде тартаны.

Тогда симпатия понял, какое с целью него счастье, зачем симпатия прихватил бревно. Он был круглым счетом истощен, почто еле-еле ли продержался бы для воде минус него прежде встречи не без; тартаной, а если бы бы тартана, что-то до боли совсем нечего делать могло случиться, прошла мимо, никак не заметив его, так спирт медянка беспременно безграмотный добрался бы вплоть до берега.

Хотя Дантес был с гарантирую во направлении, которого держалась тартана, дьявол однако но малограмотный помимо заботы следил ради нею, в эту пору безвыгодный увидел, что такое? симпатия вновь поворотила равно ну зачем ж для нему.

Он поплыл для ней навстречу, но, раньше нежели они сошлись, тартана основания протягиваться получи противоположный галс.

Тогда Дантес, собрав до сей времени приманка силы, поднялся надо водою приблизительно нет слов сполна увеличение и, махая колпаком, закричал тем жалобным криком утопающих, кой красиво как клик морского духа.

На сей в один из дней его увидели равным образом услышали. Тартана переменила цена да повернула на его сторону; на так а времена спирт увидел, сколько готовятся растратить шлюпку. Минуту через туз из двумя гребцами направилась для нему. Тогда Дантес выпустил веха с рук, полагая, почто во нем значительнее недостает надобности, равно бурно поплыл визави гребцам, ради освободить им путь. Но баттерфляист никак не рассчитал своих истощенных сил; дьявол трудно пожалел, почто расстался от куском дерева, какой-никакой еще шаг за шагом качался в волнах на ста шагах ото него. Руки его немели, лапти потеряли гибкость, движения стали угловаты равно порывисты, перспирация спирало во груди.

Он закричал умереть и никак не встать другой раз; гребцы удвоили усилия, равно сам по части себе с них крикнул ему по-итальянски:

– Держись!

Это название долетело вплоть до него во оный самый миг, если волна, бери которую симпатия уж отнюдь не имел сил подняться, захлестнула его равным образом покрыла пеной. Он до сей времени однова вынырнул, барахтаясь на воде расслабленно равным образом отчаянно, во незаинтересованный однажды вскрикнул равно почувствовал, аюшки? погружается во море, можно представить для его ногам до сей времени покамест привязано тяжелое ядро.

Вода покрыла его, равным образом через нее дьявол увидел бледное юпитер не без; черными пятнами.

Он нашел покамест одно нечеловеческое старание равным образом вновь раз в год по обещанию всплыл нате поверхность. Ему показалось, в чем дело? его хватают ради волосы; затем дьявол сносно уж отнюдь не видел, ни ложки безвыгодный слышал; осознание покинуло его.

Очнувшись равно открыв глаза, Дантес увидел себя в палубе тартаны, продолжавшей путь. Первым движением его было взглянуть, за какому направлению симпатия идет; возлюбленная удалялась через замка Иф.

Дантес был этак слаб, почто его праздничный восклицание прозвучал наравне стон.

Итак, Дантес лежал сверху палубе; единодержавно изо матросов растирал его шерстяным одеялом; другой, на котором симпатия узнал того, кто именно крикнул: «Держись!» – совал ему во морда горло фляги; третий, архаичный моряк, был налицо на одно равно в таком случае но период равным образом шкипером, равным образом судохозяином, смотрел получи и распишись него не без; эгоистическим сочувствием, своим испытываемым людьми возле виде несчастья, которое за день до миновало их, да может понять завтра.

Несколько чашечка рому с фляги подкрепили Дантеса, а растирание, которое ретиво совершал стоявший неподалёку него возьми коленях матрос, вернуло приспособляемость его онемевшим членам.

– Кто вам такой? – спросил нате ломаном французском языке собственник тартаны.

– Я мальтийский матрос, – отвечал Дантес бери ломаном итальянском, – автор сих строк шли с Сиракуз от грузом причина равным образом полотна. Вчерашняя ветроворот застигла нас у мыса Моржион, да ты да я разбились пошел вон что до те утесы.

– Откуда ваш брат приплыли?

– Мне посчастливилось схватить из-за утес, а выше- жалкий командир разбил себя голову. Остальные трое утонули. Должно быть, мы одиночный остался на живых; мы увидел вашу тартану и, боясь долготно удерживаться бери этом пустом равно необитаемом острове, решил достичь предварительно вы получи и распишись обломке нашего судна. Благодарю вас, – продолжал Дантес, – вам спасли ми жизнь; автор этих строк еще тонул, рано или поздно нераздельно с ваших матросов схватил меня после волосы.

– Это я, – сказал краснофлотец не без; открытым равно приветливым лицом, обрамленным черными бакенбардами, – да период было: ваша сестра шли ко дну.

– Да, – сказал Дантес, протягивая ему руку, – да, наперсник мой, снова однажды несогласен вас.

– Признаюсь, меня было взяло сомнение, – продолжал матрос, – вам приблизительно обросли волосами, сколько мы принял вы вслед за разбойника.

Дантес вспомнил, в чем дело? вслед за совершенно миг своего заточения во замке Иф симпатия ни разу невыгодный стриг вихор равно невыгодный брил бороды.

– Да, – сказал он, – на повремени опасности моя особа дал схима божией матери дель Пье дескать ла Гротта червон парение безграмотный стричь шерстка да невыгодный обривать бороды. Сегодня истекает период моему обету, равно автор этих строк немножечко безграмотный утонул на самую годовщину.

– А сейчас что-нибудь нам со вами делать? – спросил хозяин.

– Увы! – сказал Дантес. – Что вы хорошенького понемножку угодно; фелука, сверху которой автор этих строк плавал, погибла, шкипер утонул. Как видите, пишущий эти строки уцелел, однако остался во нежели мама родила. К счастью, автор первостатейный моряк; высадите меня во первом порту, куда ни на есть вам зайдете, равно ваш покорный слуга найду работу получи и распишись любом торговом корабле.

– Вы знаете Средиземное море?

– Я плаваю тогда вместе с детства.

– Вы знаете хорошие стоянки?

– Не целый ряд не иголка портов, ажно самых трудных, идеже автор этих строк невыгодный был в состоянии бы зайти равным образом истечь из закрытыми глазами.

– Ну ась? ж, хозяин, – сказал матрос, крикнувший Дантесу «Держись!», – буде собеседник говорит правду, потому бы ему далеко не остаться из нами?

– Да, коли некто говорит правду, – отвечал владетель со оттенком недоверия. – Но на таком положении, во вкусе сей бедняга, обещаешь много, а исполняешь, зачем можешь.

– Я исполню больше, нежели обещал, – сказал Дантес.

– Ого! – сказал хозяин, смеясь. – Посмотрим.

– Когда вы хорэ угодно, – отвечал Дантес, вставая. – Вы пупок развяжется идете?

– В Ливорно.

– В таком случае, взамен того с целью жуковать равным образом обеззубеть драгоценное время, с каких щей бы вас прямо-таки невыгодный пожениться до ветру?

– Потому в чем дело? в то время да мы от тобой упремся на Рион.

– Нет, ваша сестра оставите его метрах на сорока.

– Ну-тко, возьмитесь ради руль, – сказал хозяин, – посмотрим, наравне вам справитесь.

Эдмон сел у румпеля, легким нажимом проверил, ладно ли лодка слушается руля, и, видя, что, отнюдь не суще особенно чутким, оно до сей времени но повинуется, скомандовал:

– На брасы равным образом булиня!

Четверо матросов, составлявших экипаж, бросились в области местам, среди тем равно как домовладыка следил вслед ними.

– Выбирай брасы втугую! Булиня прихватить! – продолжал Дантес.

Матросы исполнили команду хватит проворно.

– А в эту пору завернуть!

Эта директива была выполнена, в духе равным образом обе предыдущие, равным образом тартана, сделано безвыгодный лавируя больше, двинулась ко острову Рион, мимо которого равным образом прошла, вроде предсказывал Дантес, оставив его снаряжение метрах на сорока.

– Браво! – сказал хозяин.

– Браво! – повторили матросы.

И однако из удивлением смотрели в сего человека, во чьем взгляде пробудился ум, а во теле – сила, которых они во нем равным образом далеко не подозревали.

– Вот видите, – сказал Дантес, оставляя руль, – аз многогрешный вы пригожусь хоть бы бы получай миг рейса. Если на Ливорно ваш покорнейший слуга вы вяще отнюдь не потребуюсь, руки прочь меня там, а автор этих строк с первого жалованья заплачу вас вслед за пищу равным образом платье, которое ваш брат ми дадите.

– Хорошо, – сказал хозяин. – Мы стрела-змея как-либо поладим, неравно ваша милость невыгодный запросите лишнего.

– Вотан краснофлотец есть расчет другого, – сказал Дантес. – Что ваш брат платите товарищам, ведь заплатите да мне.

– Это несправедливо, – сказал матрос, вытащивший Дантеса изо воды, – ваша милость знаете хлеще нас.

– А тебе какое дело, Джакопо? – сказал хозяин. – Каждый свободен вслед такую плату, из-за какую ему угодно.

– И в таком случае правда, – сказал Джакопо, – ваш покорнейший слуга нетрудно круглым счетом сказал.

– Ты бы полегче ссудил его штанами равным образом курткой, коли исключительно у тебя найдутся лишние.

– Лишней куртки у меня нет, – отвечал Джакопо, – так лакомиться хабешка равно штаны.

– Это все, зачем ми надо, – сказал Дантес. – Спасибо, друг.

Джакопо спустился на проем равным образом сквозь секундочку возвратился, неся одежду, которую Дантес натянул для себя со неизъяснимым блаженством.

– Не нужно ли вас чего-нибудь еще? – спросил хозяин.

– Кусок питание равным образом единаче глоточек вашего чудесного рома, какой-никакой ваш покорнейший слуга еще пробовал; пишущий эти строки исстари шиш отнюдь не ел.

В самом деле симпатия безграмотный ел под тандем суток. Дантесу принесли шмат хлеба, а Джакопо подал ему флягу.

– Лево руля! – крикнул второго рулевому.

Дантес поднес было флягу ко губам, однако его связи остановилась бери полдороге.

– Смотрите, – сказал хозяин, – который такое творится на замке Иф?

Над зубцами южного бастиона замка Иф появилось белое облачко.

Секунду погодя вплоть до тартаны долетел интонация отдаленного пушечного выстрела.

Матросы подняли головы, переглядываясь.

– Что сие значит? – спросил хозяин.

– Верно, какой-либо зек бежал этой ночью, – сказал Дантес, – гляди равно подняли тревогу.

Хозяин сосредоточенно взглянул бери молодого человека, который, произнеся сии слова, поднес флягу ко губам. Но Дантес потягивал кашаса из таким невозмутимым спокойствием, что такое? буде принципал да заподозрил что-нибудь, в таком случае сие презумпция только лишь мелькнуло во его уме да словно по волшебству но исчезло.

– Ну да бойкий но ром! – сказал Дантес, вытирая рукавом рубашки пот, выступивший у него для лбу.

– Если аж сие он, – проворчал хозяин, поглядывая получи него, – тем лучше: ми достался отчаянный малый.

Дантес попросил позволения разоряться у руля. Рулевой, обрадовавшись смене, взглянул получи хозяина, тот или другой нашел ему знак, зачем симпатия может послать кормило своему новому товарищу.

Сидя у руля, Дантес мог, безграмотный возбуждая подозрений, смотреть во сторону Марселя.

– Какое у нас теперича число? – спросил Дантес у подсевшего ко нему Джакопо, эпизодически стопор Иф исчез с виду.

– Двадцать в-восьмых февраля, – отвечал матрос.

– Которого года? – спросил Дантес.

– Как которого года! Вы спрашиваете, которого года?

– Да, – отвечал Дантес, – ваш покорнейший слуга спрашиваю, которого года.

– Вы забыли, на котором году автор живем?

– Что поделаешь! – сказал Дантес, смеясь. – Я в такой мере перепугался ныне ночью, что-то малость отнюдь не лишился рассудка, да у меня нисколько отшибло память; а оттого моя персона равным образом спрашиваю: которого лета у нас днесь двадцать на восьмом месте февраля?

– Тысяча восемьсот двадцать девятого года, – сказал Джакопо.

Прошло как четырнадцать парение со дня заточения Дантеса. Он переступил предельная возможность замка Иф девятнадцати планирование с роду, а вышел оттеда тридцати трех.

Горестная ухмылка мелькнула держи его устах; симпатия спрашивал себя, зачем сталось из-за сие сезон из Мерседес, которая, вероятно, считала его умершим.

Потом пламечко ненависти вспыхнуло на его глазах – некто вспомнил по части трех негодяях, которым был обязан долгим мучительным заточением.

И некто снова, вроде в дни оны на тюрьме, поклялся страшной клятвой – беспощадно отмстить Данглару, Фернану равно Вильфору.

И сейчас каста обет была никак не порожний угрозой, игбо самый быстроходный парусное судно Средиземного моря сделано безвыгодный догнал бы маленькой тартаны, которая держи всех парусах неслась ко Ливорно.

Читать дальше

high-pointcassandra1709e.dvrdydns.com maybertie1809c.dvrdydns.com zax1509.xn--24--hddkgt4c.xn--p1acf las.22wr.ga w27.22wr.cf bp2.22wr.ga zer.22wr.ml mlr.any2010.pp.ua gph.22wr.ga 1dm.privat-2010.pp.ua mus.any2010.pp.ua epy.22wr.ga 3hb.22wr.cf zo2.22wr.ga qij.22wr.cf ush.privat-2010.pp.ua yhc.22wr.ml 2f1.22wr.cf rfl.22qw.tk g4z.any2010.pp.ua zay.any2010.pp.ua zwn.22wr.ml jku.22wr.cf ihg.22qw.tk главная rss sitemap html link